Как в СССР пытались стереть идентичность молдаван и гагаузов для создания «советского человека» | Nokta History TEXT

Анастасия Гуйван

26 апреля 2026, 11:00

В очередном выпуске Nokta History историк Октавиан Цыку объясняет, как Советский Союз пытался создать «нового человека» – так называемого homo sovieticus – и через язык, культуру и политику переопределить идентичность жителей Бессарабии и современной Республики Молдова. Это история не только о репрессиях и голоде, но и о целенаправленной политике по изменению общества, которая должна была сформировать лояльное советской системе население. Как работал этот проект, почему его последствия ощущаются до сих пор и какие споры вокруг идентичности остаются нерешенными – в текстовой версии Nokta History.

«Советский человек» как цель: с чего начинался эксперимент

Идея создания «нового человека» в СССР была не абстрактной теорией, а частью государственной политики. В Бессарабии, как и в других регионах, она реализовывалась через целый набор инструментов — от репрессий и депортаций до изменения языка, культуры и системы образования.

По словам доктора исторических наук Октавиана Цыку, речь шла о глубоком и целенаправленном вмешательстве в самоощущение людей:

— Я обычно своим студентам объясняю это на простом примере: вот телефон – Samsung, мой пиджак – определенный бренд, на улице – Mercedes, BMW и другие машины. По такому принципу во многом «собираются» и люди, потому что есть определенные «ингредиенты» того, что мы называем построением идентичности.

И Советский Союз довел этот подход до крайности. С точки зрения изучения национализма и империализма это был один из самых радикальных примеров.

Я об этом писал в своей книге «Homo Moldovanus Sovietic: теория и практика построения идентичности в М(А)ССР 1924-1989 годов». Эта книга, по сути, изменила взгляд на так называемую «национальную проблему» в Бессарабии в советское время. И она напрямую относится и к гагаузам.

<…> В книге подробно разобран процесс преобразования молдавской идентичности – из румынской в антирусскую. Николай Дабижа поэт и писатель назвал это «ненавистью к самому себе». И в этом, по сути, и заключается сущность советского подхода: отвержение собственной идентичности и замещение ее другой.

Причем это касается не только молдаван, но и гагаузов. В их случае это означает отказ от тюркских корней и постепенное восприятие себя как части «русского мира». В этом смысле homo sovieticus не является исключением.

Чтобы это понять, нужно начать с базового вопроса: что такое идентичность.

В научной дискуссии долгое время существовали две основные теории:

Первая — перенниализм — утверждает, что идентичность неизменна: она «в крови», в ДНК, существует с древних времен и представляет собой нечто целостное.
Вторая теория, получившая широкое распространение особенно после деколонизации, говорит, что идентичность – это конструкт. Она формируется со временем: что-то берется из прошлого, что-то отбрасывается, и в итоге создается новая модель.

Такие процессы обычно происходят на стыке национализма и империи. Причем Советский Союз был не единственным, кто занимался построением идентичности.

Если посмотреть шире, это можно увидеть во многих регионах мира: у испанцев, португальцев, особенно у Британской империи. Например, Пакистан и Индия – по сути один народ, разделенный религией. <…> Или Ирландия и Северная Ирландия. Или, в современном контексте, Китай и Тайвань.

На этом стыке — империализма и национализма — и возникают такие идентичности. Империи используют их для продвижения своих интересов. Но речь идет не только о геополитике:

Есть еще региональная идентичность – ее невозможно создать «с нуля».
И есть фактор элит: местные элиты могут воспользоваться ситуацией и стать лидерами новой нации.

В советской терминологии это [фактор элит] называлось «коренизация» – когда местные элиты ставятся во главе новых формирований, чтобы представлять народ, говорить на его языке и при этом работать в интересах империи.

Как СССР системно создавал «советского человека»

Разговор о формировании идентичности в СССР невозможно понять без более широкой рамки – как именно советская власть подходила к созданию «нового человека» и чем этот подход отличался от других империй.

По словам историка Октавиана Цыку, в случае Советского Союза речь шла не о стихийных процессах, а о продуманной и институционализированной политике, которая реализовывалась на уровне государства:

— То есть в глобальном плане этим [созданием «нового человека»] занимались многие. Но отличие Советского Союза – в институционализации: все это продвигалось на государственном уровне.

Другие империи, возможно, не ставили перед собой задачу целенаправленно создавать новую идентичность – у них были другие, в том числе экономические, приоритеты. Советский Союз же осознанно строил идентичность. И на примере Молдавской ССР это хорошо видно – это, можно сказать, уникальный казус.

Исходя из того, как формировалась молдавская советская идентичность, можно понять и то, как формировалась гагаузская, – говорит историк.

Эту мысль, по словам ведущего подкаста Михаила Сиркели, можно объяснить и на сравнении с другими империями:

Если говорить, например, о Бельгии или Франции в их колониях, таких как Конго, там очевидна прежде всего экономическая эксплуатация.
В случае же с Бессарабией возникает вопрос: какой был смысл для Российской империи или Советского Союза извлекать экономическую выгоду из небольшого региона, если ресурсы у них и так были? Значит, речь шла о других целях – не столько экономических, сколько политических и идеологических.

Отвечая на это, историк Октавиан Цыку объясняет, что Советский Союз представлял собой особый тип империи:

— Суть в том, что Советский Союз был необычной империей – как и Российская империя. Это континентальная империя, где разница между колонией и метрополией практически отсутствует.

Иногда даже колонии или провинции жили лучше, чем сама империя. Например, Балтийские страны, Грузия, Армения, в какой-то степени и Молдавская ССР жили лучше, чем отдельные регионы России – Якутия или другие области.

Советская империя расширялась за счет соседних территорий, особенно в европейской части. Если посмотреть на Центральную Азию, то единый тюркский массив был разделен на несколько союзных республик. Впоследствии эти республики получили новые идентичности, связанные с:

«русским миром»,
советизацией,
коммунизацией и
русификацией.

Именно эти четыре элемента стали основой построения новой идентичности.

Русификация и коммунизация понятны — это инструменты идеологии, — отмечает в эфире Nokta History доктор исторических наук Октавиан Цыку. — А советизация – это привязанность к так называемой «советской цивилизации». О ней писали: сверхдержава, первый полет в космос, военная мощь, доминирование. Все это формировало ощущение принадлежности к чему-то большому.

Конечная цель – создание советского человека. Как бы ни обсуждали «национальный вопрос», в советском паспорте была пятая графа с национальностью, но уже в 1960-1970-е годы, при Брежневе, говорили о слиянии. То есть о том, что все идут к единой идентичности.

Кто такой советский человек? Юрий Левада писал, что это простой, управляемый человек с минимальными потребностями, послушный, удобный для системы.

Этот «новый человек» был задуман еще в 1920-е годы: его нужно было «создать» из существующего общества, а культурная революция должна была его сформировать.

По сути, применялись методы «инженерии» к обществу – можно говорить о социальной инженерии. Но особенность советского режима в том, что все это было выстроено и систематизировано при Ленине и Сталине. Сталин, как «специалист по национальному вопросу», видел это по-своему.

В 1920-е годы формируется национальная политика, которую американские историки позже назовут «положительным действием» (affirmative action – политика поддержки национальных культур и элит в рамках СССР, — прим. nokta) . Логика была такая: чтобы Советский Союз выжил и не распался, чтобы не усиливался национализм, нужно дать республикам формальную свободу – язык, культуру, местных лидеров.

Но все это должно существовать в строго контролируемых рамках: определенные элементы прошлого должны быть удалены, а все остальное встроено в единую советскую цивилизацию.

Как началось конструирование «молдавской идентичности»

Переходя от общей логики советской политики к конкретному примеру, важно понять, с чего именно начался этот процесс на территории будущей Молдавской ССР.

По словам Октавиана Цыку, формирование «молдавской идентичности» не было изначально продуманной стратегией – оно складывалось постепенно и во многом определялось политической борьбой внутри самого советского проекта.

— Если говорить о нашем казусе — Молдавской ССР, — то этот процесс начался не сразу. До определенного момента не было целенаправленной советской или русской политики по созданию молдавской идентичности. Даже во время Татарбунарского восстания (антиправительственное восстание 1924 года на юге Бессарабии, — прим. nokta) речь шла о Бессарабской советской автономной республике.

Молдавская автономная республика появилась в 1924 году. Причем мало кто знает, что это был проект румынских коминтернистов в Москве – Дичеcку, Бэдеску и других, которые работали в Коминтерне. Коминтерн был большой структурой, которая объединяла коммунистов из разных стран Европы для продвижения идеи мировой революции.

Именно эти румынские коминтернисты предложили создать на левом берегу Днестра молдавскую республику с румынским языком и культурой – с расчетом на то, что впоследствии это будет распространено на Бессарабию и Румынию.

Однако в итоге возник конфликт между румынскими коминтернистами и украинскими коммунистами. Украинцы настаивали на самобытной молдавской идентичности. То есть не молдаване решали, кем им быть – это решали румынские и украинские коммунисты. В итоге победили украинцы, поскольку их влияние было сильнее.

Так началось создание молдавской идентичности. При этом изначально никто до конца не понимал, к чему это приведет. В этой республике молдаване даже не составляли большинство – их было около 30%, тогда как украинцев – более 50%. По сути, ничего готового не было, но была геополитическая цель.

План заключался в том, что Бессарабия должна будет объединиться с Приднестровьем — с этой молдавской автономией — а затем и с Румынией. Именно с этого и начинается процесс построения новой идентичности. На этой территории был создан так называемый молдавский язык – на основе кириллицы, с русским алфавитом. И затем началась политика молдавизации.

Как империя пересобиралась через национальные проекты

Чтобы объяснить, как именно работал этот механизм, собеседники обращаются к более широкому историческому контексту. Ведущий Михаил Сиркели отмечает, что после Первой мировой войны распад империй создал новую реальность, в которой национализм и империализм оказались в прямом противостоянии.

По его словам, Российская империя, как и другие крупные державы того времени, распалась, и на ее месте начали формироваться новые национальные государства. В этих условиях большевики не могли восстановить империю в прежнем виде и были вынуждены искать другой способ ее «сборки» – через создание союзных республик и вовлечение народов в новую политическую конструкцию.

Ведущий также обращает внимание, что одним из инструментов стала именно формальная государственность – создание Украинской ССР, Белорусской ССР, Закавказской федерации и других образований. При этом наиболее сложными для интеграции оказались территории с более сильным европейским влиянием – такие как страны Балтии или Грузия, где уже существовали элементы собственной государственности.

Продолжая эту мысль, историк Октавиан Цыку объясняет, как этот подход реализовывался на практике и какие регионы можно считать наиболее показательными примерами:

— Если исходить из нашего казуса, то самыми близкими по типажу к молдаванам, румынам и гагаузам можно считать Азербайджан, Таджикистан и Карелию. То есть:

Есть тюркский, иранский Азербайджан – и есть советский Азербайджан.
Есть персидские, иранские, афганские таджики – и есть советские, «русские» таджики.
Есть финские карелы – и есть русские карелы.
Есть румынский молдаванин – и есть советский молдавский человек.

То есть Советский Союз строил все это на противопоставлении.

В целом этот процесс происходил через оккупацию территорий, которая подавалась как «освобождение». Например, азербайджанцы очень близки к гагаузам – они принадлежат к тюркскому миру. При этом значительная часть азербайджанцев – порядка 25-30 млн — живет в Иране.

В свое время Российская империя, в борьбе с Османской империей и Ираном, оторвала часть Азербайджана. Сначала был короткий период, когда пытались формировать тюркскую идентичность, но затем Советский Союз, уже после установления контроля, начал процесс деконструкции этой идентичности.

По сути, азербайджанскую идентичность «ломали» дважды: сначала подавляли тех, кто сохранял связь с иранской традицией, затем – тех, кто ориентировался на тюркские корни. И в итоге начали формировать новую – советскую азербайджанскую идентичность.

Переписать прошлое, чтобы изменить людей

Помимо языка и политики, важнейшим инструментом формирования новой идентичности стала история – ее интерпретация и, при необходимости, полная переработка.

По словам Октавиана Цыку, советская власть активно использовала исторический нарратив как средство влияния на массовое сознание:

— Один из приемов построения идентичности – это переписывание истории. Утверждалось, например, что азербайджанцы появились раньше тюрков, что чуть ли не первый человек был азербайджанцем. То же самое происходило и у нас: говорили, что Молдова возникла раньше Румынии, что Советский Союз «освободил» грузин, молдаван, карелов, таджиков.

Дальше начинается процесс так называемой коренизации – это основа советской политики. Причем сам прием не был изобретением СССР, он уходит корнями еще в татаро-монгольскую практику. Суть в том, что империя Чингисхана вербует местных лидеров. В случае Золотой Орды это были князья на русских землях – они представляли свой народ, говорили на его языке, выглядели как легитимная власть, но при этом служили империи: собирали дань и отправляли людей на войну.

Поэтому многие сегодня говорят, что современная Россия в определенной степени продолжает традиции Орды. Помимо прочего, речь идет и о выстроенных механизмах управления большими территориями – например, о «вертикали власти» (централизованной системе управления, где ключевые решения спускаются сверху вниз — прим. nokta), которая имеет исторические корни в подобных имперских системах.

Советский Союз, однако, пошел дальше, — отмечает историк, — потому что к этим инструментам добавилась модернизация. Она происходила одновременно с советизацией, и хотя эта модель была достаточно консервативной, она все же существовала. Вместе с ней распространялась и идея «советской цивилизации».

Если говорить о том, как это отразилось на молдавской идентичности, то, как и в случае с Азербайджаном или Таджикистаном, был создан новый язык. Он не был полностью выдуман, но получил другое название и форму. Например, таджикский язык по сути является вариантом персидского – фарси, и в традиции долгое время слово «таджик» означало «перс». При этом большинство таджиков живет в Афганистане.

Тем не менее в 1926 году была создана Таджикская республика, затем появилась первая газета на «новом» таджикском языке – уже на кириллице. Похожие процессы происходили и с гагаузским, и с румынским языком.

С румынским ситуация особенно показательна:

в Приднестровье в 1924 году начали строить румынскую идентичность,
в 1932 году перешли на латиницу, и
до 1938 года этот процесс продолжался.

Но затем Сталин решил, что это опасно – латиница означала ориентацию на Запад. После этого всех, кто продвигал румынскую линию, репрессировали, и был введен кириллический алфавит. Позже его распространили и на Бессарабию, где уже после 1944 года начали целенаправленно формировать так называемый молдавский язык.

Без своих поэтов: как в СССР создавали молдавскую культуру

Однако язык был лишь частью процесса. Не менее важной задачей стало формирование собственной культурной базы – даже если ее приходилось буквально конструировать.

По словам Цыку, именно здесь советская политика проявилась особенно наглядно:

— Самой большой проблемой с языком в Бессарабии было то, откуда брать культуру молдаван. Потому что, как ни крути, они – румыны. У них не было отдельной культуры, не было «своих» поэтов.

Поэтому был придуман, условно говоря, «рейд» на румынскую культуру. Взяли румынских поэтов, писателей, исторических деятелей — тех, кто был связан с Молдовой в румынский период, — и «переписали» их под советскую модель. Говорили: да, они буржуазные, но в то же время они каким-то образом олицетворяют «нашу» культуру.

Так произошло своеобразное переосмысление – Эминеску, Крянгэ, Штефан Великий получили новые биографии уже в контексте Молдавской Советской Социалистической Республики. Их включили в советский культурный канон как «молдавских» деятелей.

Гагаузы в советском проекте: между языком и идентичностью

Советская политика формирования «нового человека» затрагивала не только молдаван, но и другие сообщества региона. Гагаузы стали частью этого процесса – с собственными особенностями, но в рамках той же логики: сначала признание самобытности, затем ее постепенное переопределение.

По словам Октавиана Цыку, гагаузский кейс во многом повторяет общесоветскую модель, но показывает ее в более сжатом и наглядном виде:

— Но это были только «цветочки», потому что одной из самых эффективных советских политик стала коренизация элит (продвижение представителей местного населения во власть при условии их лояльности системе — прим. nokta). Это касается и гагаузов.

Примерно в тот же период начали формировать гагаузский язык – его стандартизировали (в 1947-1948 годах) в Академии наук и, важную роль в этом сыграли Дионисий Танасоглу и Ион Мещарюк.

Позже этот стандартизированный гагаузский язык начали преподавать в школах. Однако со временем Советский Союз от этого курса отказался, и начался процесс русификации. Тем не менее в 1958-1959 годах снова появилась идея самобытности гагаузов.

Если говорить о появлении гагаузской автономии (немного раньше 1990 года), то еще в тот период обсуждался другой концепт – создание Гагаузско-болгарской автономной республики в составе Молдовы и Украины со столицей в Болграде. Этот проект долго разрабатывался, в том числе обсуждалось, какие предметы преподавать на болгарском и гагаузском языках. Но в 1962 году эту тему полностью закрыли.

На определенном этапе власти просто перестали заигрывать с национальными идеями. Вероятно, это было связано и с позицией Украины: она не могла позволить подобный проект на своей территории. После этого, в 1962 году, началось формирование уже гагаузской советской идентичности – на основе русификации и коммунизации. Школы были переведены на русский язык.

Этот процесс интересно сопоставить с тем, что происходило в Республике Молдова в целом. Формально у гагаузов была возможность учиться на «молдавском» языке.

Многие, окончившие семилетку еще в румынский период, легче продолжали образование именно на румынском. Например, в Чок-Майдане до 1948 года существовала молдавская школа, но затем обучение полностью перевели на русский язык.

Это как раз связано с тем, что можно назвать «надстройкой»: когда ключевые решения принимаются на уровне государства, а местное население вынуждено адаптироваться к этим изменениям.

Разрушение и новая элита — две фазы советской политики

Параллельно с языковой и культурной политикой происходили более жесткие процессы, без которых невозможно понять, как именно формировалось советское общество в регионе. Речь шла не только о создании новой идентичности, но и о демонтаже прежней социальной структуры.

Как отмечает историк, этот процесс проходил в несколько этапов – от насильственного разрушения к постепенному выстраиванию новой системы.

— Изначальная фаза – это было разрушение, — подмечает Октавиан Цыку. — Мы уже говорили о голоде, но разрушение началось еще в 1940-1941 годах. По разным оценкам, около 300 тыс. жителей Бессарабии – без молдаван, румын, гагаузов и других – просто исчезли: их расстреляли, депортировали или они были вынуждены уйти в Румынию.

Этот процесс продолжился и после 1944 года – речь шла об уничтожении старых элит, связанных с румынским периодом и румынской идентичностью. Это была первая фаза.

Но, как говорил Талейран Наполеону, «на штыках можно многое сделать, но на них нельзя сидеть» – то есть на одном насилии систему не построишь. Нужно было переходить к следующему этапу – нужно было строить.

И тогда подключаются советские институты: Министерство культуры, Министерство образования, партийные структуры, ЦК, а также КГБ, который занимался подавлением национализма. Начинается продвижение «новых» национальных элит – в партию, в государственные органы, в различные структуры власти.

Важно, что в 1940-1941 годах коренизации в полном смысле еще не было – советская власть не доверяла ни молдаванам, ни гагаузам, ни болгарам. Поэтому ключевые посты занимали приезжие кадры. В этом контексте депортация 1941 года была проведена относительно «успешно» – не было утечек информации.

А вот в 1949 году ситуация изменилась. Уже появились местные кадры — гагаузы, болгары, молдаване, — которые занимали должности и могли предупреждать своих родственников и знакомых. В результате около 5 тыс. человек смогли избежать депортации, просто уйдя в ту ночь, когда проходила операция «Юг 1949».

Операция «Юг» (1949) – это массовая депортация населения из Молдавская ССР, проведённая советскими властями в ночь с 5 на 6 июля 1949 года.В ходе операции более 35 тыс. человек – в основном крестьян, объявленных «кулаками» (зажиточными хозяйствами), а также представителей интеллигенции и их семьи – были насильно вывезены в отдаленные районы Сибири и Казахстана. Целью депортации было подавление сопротивления коллективизации и установление полного контроля над сельским населением региона.

Постепенно коренизация все же начала работать: местные элиты продвигались во власть – в КГБ, комсомол, партию, министерства. Интересно наблюдать, как росло число «проверенных» партийных кадров. При этом от человека требовалась не только формальная принадлежность к партии, но и лояльность системе.

Более того, многие из тех, кто ранее подвергался репрессиям или имел проблемы, вербовались – чтобы за ними можно было легче установить контроль. Такие люди зачастую проявляли еще большую лояльность и усердие, чем другие.

И именно из этой среды впоследствии вышли многие политики уже независимой Молдовы. Во многом это объясняет, почему страна еще долго после 1991 года оставалась под сильным влиянием России – эти элиты никуда не исчезли. И это касается не только Молдовы в целом, но и гагаузского региона.

Власть без местных: кто управлял Молдавской ССР

Формирование советской системы в Молдове касалось не только культуры и языка, но и реальной власти. Одним из ключевых вопросов остается: кто на самом деле управлял республикой и какую роль в этом играли местные элиты.

По словам Октавиана Цыку, советская модель управления в МССР во многом напоминала колониальную:

— Я, например, видел, что в Чадыр-Лунгском районе ни разу гагауз не возглавлял район: ни один первый секретарь районного комитета Коммунистической партии не был гагаузом. Фактически первые секретари молдавской идентичности с Бессарабией появились только в 1989 году.

Вообще, если говорить о системе, первый секретарь – это был фактически был Бог. Это больше, чем президент сегодня, больше, чем Майя Санду: у него были реальные полномочия.

<…> Первые секретари в основном были украинцами:

Бородин, Салогор, Сердюк, Леонид Брежнев.
Коваль был первым из Приднестровья – из Каменки, если не ошибаюсь, в 1947 году.
Потом снова Брежнев, Сердюк, Бодю.
И только в 1982 году появился Семен Гросу – он был с юга Бессарабии, но фактически тоже из Украины.
Уже позже, в 1989 году — Петр Лучинский и последний — Григорий Еремей.

То есть уроженцы Бессарабии, молдаване, по сути никогда полностью не контролировали эту республику. Это сильно отличает Молдавию от балтийской или кавказской модели, где местные элиты, даже будучи коммунистами, оставались в значительной степени националистами.

В Молдове сложилась так называемая колониальная модель: представители власти говорили на местном языке, но представляли интересы центра. Их не допускали к реальной власти.

Этим, кстати, можно объяснить, почему часть молдавских политиков позже примкнула к движению национального возрождения. Например, Мирча Снегур: они видели в этом движении шанс избавиться от назначенных Москвой руководителей и получить доступ к власти через национальную повестку.

Однако впоследствии именно эти люди во многом перехватили и контролировали этот процесс. В итоге бывшая номенклатура и стала элитой уже независимой Республики Молдова – такие политики, как Снегур, Лучинский, Воронин и другие.

Разделенная территория и контроль через Приднестровье

Не менее важным инструментом контроля стала территориальная политика. Границы республик выстраивались таким образом, чтобы минимизировать возможные претензии и одновременно сохранять влияние центра.

Как отмечает историк, именно через территориальные решения Москва во многом удерживала контроль над регионом:

— Каждая республика специально отделялала территории, чтобы Румыния в дальнейшем не могла претендовать на Бессарабию. Территорию фактически разделили:

юг Бессарабии и север передали Украине,
из девяти уездов три были отданы – два на юге и один на севере,
а из 14 районов Молдавской ССР только шесть вошли непосредственно в состав республики.

С этим связана и известная фраза: «Хочешь быть министром – будь за Днестром». Люди из-за Днестра долгое время контролировали политический контекст в Молдове.

Они пытались контролировать и языковую сферу. Однако в период десталинизации (ослабление сталинской системы после смерти Сталина и частичное осуждение его репрессий — прим. nokta), в 1950-е годы, наши [бессарабские] филологи смогли отстоять свою позицию. Они прямо говорили: не может 200 тыс. человек из Приднестровья навязывать свой диалект 2 млн молдаван.

В результате произошла своего рода «румынизация» молдавского языка – по сути, это был румынский язык, но записанный русским, кириллическим алфавитом. Итальянский лингвист Карло Тальявини в 1956 году на конгрессе филологов во Флоренции отмечал, что разница между молдавским и румынским после этого сводится фактически только к алфавиту.

Экономика под контролем центра

Советская модель управления проявлялась не только в политике, но и в экономике. Несмотря на формальный статус союзной республики, Молдавская ССР оставалась встроенной в общесоюзную систему, где ключевые решения принимались вне Кишинева.

По словам Цыку, это напрямую влияло на уровень самостоятельности региона.

— С экономической точки зрения ситуация выглядела так:

В 1960-е годы только около 2% директоров крупных предприятий были уроженцами Бессарабии.
К 1980 году эта доля выросла лишь до 6%.

То есть в экономическом плане республика фактически не контролировала сама себя. Она была встроена в советскую систему по имперским принципам: решения принимались исходя не из интересов Молдавской ССР, а из потребностей всего государства.

Например, в Кишиневе собирали тракторы – но это была, по сути, сборка: детали производились в других регионах. То же самое происходило и на многих других предприятиях – таких как завод имени Ленина в Бельцах, «Топаз», «Сигнал», «Волна» и другие. Производственные цепочки были распределены по всему Союзу, чтобы связать республики в единую экономическую систему.

В конечном итоге, все эти процессы стали частью общей политики, которая формировала не только экономику, но и само устройство общества.

История как инструмент: мифы и идеология

Наряду с управлением и экономикой важную роль играла идеология – прежде всего через интерпретацию прошлого. Советская власть формировала собственную версию истории, которая должна была закрепить новую идентичность и оправдать политические решения.

Как объясняет Октавиан Цыку, речь шла не просто о трактовках, а о системной работе с историческим сознанием:

— Был навязан другой исторический дискурс – фактически другая история. Она строилась на нескольких ключевых тезисах:

Молдаване якобы появились раньше румын,
Россия «освободила» молдаван от турок,
Бессарабия была «оккупирована» в 1918 году и «освобождена» в 1940-м.

Были созданы и закреплены основные мифы советской историографии. Начали искать «корни» установления советской власти в Кишиневе в январе 1918 года, хотя в реальности этого не было никогда. Особое место занимал 1945 год как Великая Победа, при этом полностью замалчивалось, что произошло в 1940 году.

Но, пожалуй, самым важным элементом стала румынофобия и антирумынизм, потому что это было государственной политикой. Молдовенизм был религией и начался в 1926 году — это была политика, принятая партией.

Молдовенизм означал коренизацию элит и «молдавизацию» всех рычагов власти. Однако во многом это было поверхностно – как и в случае с Приднестровьем: формально мы называем «Приднестровская молдавская республика», но где там молдаване? Их нет.

Этот «молдавский корень», созданный за Днестром, изначально противопоставлялся румынской идентичности.

Первые версии «истории Молдовы» разрабатывались в Москве. Но с созданием Академии наук центр постепенно сместился в Кишинев – и уже Кишинев начал вести идеологическую борьбу, по сути, не Москва с Бухарестом, а Кишинев с Бухарестом.

Зачем Москве напрямую спорить с Бухарестом, если это может делать Кишинев? Именно отсюда и шло утверждение, что молдавская идентичность – это нечто отдельное от румынской.

В Кишиневе существовали специальные отделы агитации и пропаганды, которые отслеживали дискурс в Румынии и реагировали на него. Например, события, связанные с Штефаном Великим или с османским периодом, интерпретировались по-другому – в противовес румынской версии. В этой логике Штефан Великий представлялся исключительно как молдавский правитель.

Происходило и «очищение» литературы, — добавляет историк. — Работы Эминеску, Крянгэ и все, что было связано с Румынией, подвергались переосмыслению, одних авторов допускали в литературный канон, других – исключали. Например, Йорга тоже был молдованином из Ботошань, но о нем никогда не говорили. Он фактически был табуирован для советского времени, потому что его тексты не вписывались в эту идеологию.

Символы под контролем: культура, цензура и идеология

По словам Октавиана Цыку, борьба за идентичность велась и через контроль над культурой и символами:

— В 1968 году, на фоне вторжения Советского Союза в Чехословакию, возник важный момент: Румыния выступила против, и Чаушеску начал эту борьбу. В ответ в Молдове усилилась линия молдовенизма. Иван Бодю фактически стал символом этой политики – своего рода «цербером» молдовенизма.

Мало кто знает, но в 1965 году в Кишиневе был третий Конгресс писателей и тогда Ион Друца сказал: «Нам не нужно строить “китайскую стену” на Пруте, но нам нужно вернуться к латинице — это наш язык, это наш алфавит, мы не должны дистанцироваться от Румынии».

В контексте этого румынско-советского противостояния начались репрессии против тех, кто придерживался иных взглядов. В 1970-е годы возникло движение «Патриотический национальный фронт», созданное Георгием Гимпу, Усатюк-Булгэрием и Шолтояну. Они предлагали Чаушеску объединить Республику Молдову с Румынией – в коммунистическом формате, по аналогии с другими союзами социалистических стран.

Однако румынская сторона не поддержала эту инициативу – участников движения передали советским спецслужбам, после чего начались репрессии.

Даже символы становились предметом борьбы. Например, фигура Штефана Великого вызывала споры: его пытались «отодвинуть» от прямой связи с Лениным.

В 1972 году, когда возникли опасения, что памятник могут убрать, прошли протесты. В итоге памятник несколько раз переносили – по разным оценкам, до пяти раз. В какой-то момент он даже стоял на месте, где ранее находился памятник Ленину, затем его переместили в одну линию с Лениным, но в итоге «сдвинули» примерно на 18 шагов. Это отражало постоянную борьбу вокруг символов и их интерпретации.

В более широком, глобальном контексте, тема молдавской идентичности вышла на международный уровень. В 1976 году, на фоне конфликта между Китаем и СССР, китайская пресса начала публиковать материалы о русификации, советизации и молдовенизации румынской нации в Бессарабии.

Этот интерес был связан скорее с геополитическим противостоянием – Китай использовал бессарабский вопрос как аргумент в борьбе с Советским Союзом, вероятно, при поддержке Румынии.

В этот же период было создано международное Агентство по продвижению «позитивного образа» Молдовы. Еще при Хрущеве, с подачи Зиновия Сердюка, появилась идея представить республику как «цветущий сад» – в рамках социалистического распределения полномочий. Этот образ активно продвигался на государственном уровне, в том числе через структуры в Кишиневе, формируя представление о Молдове как успешной и благополучной части Советского Союза.

Граница, которая разделила не только территорию

Одним из самых ощутимых последствий советской политики стала изоляция – как физическая, так и психологическая. Граница по Пруту превратилась в инструмент не только контроля, но и формирования нового восприятия реальности.

Как вспоминает историк, этот опыт напрямую повлиял на несколько поколений жителей приграничных районов:

— Была навязана жесткая, фактически «железная» граница по Пруту. Это была не только физическая граница с колючей проволокой, но и ментальная. Она означала невозможность свободного передвижения с одного берега на другой.

Это сильно повлияло на восприятие людей, особенно в приграничных селах. Я сам родился на берегу Прута: мое село разделено рекой – есть Костулены в Румынии и Костулены в Республике Молдова. Таких сел было более 70.

В 1980-е годы активно продвигалась идея «юного друга пограничника». Это были пионеры и комсомольцы, которых брали из школ и возили на заставы приграничные. Нас, по сути, использовали как дополнительный элемент контроля – учили следить за границей, быть настороже.

Проводились массовые слеты, через которые продвигалась идея: «граница на замке», «граница под угрозой». Кроме того, использовались провокации: специальные люди приходили и спрашивали, можно ли перейти границу. Дети, которые сообщали об этом на заставу или в сельсовет, поощрялись – им давали путевки в лагеря, отправляли на слеты.

Я сам через это прошел, поэтому могу об этом говорить. В итоге сформировалось устойчивое представление о границе – и оно закрепилось в сознании людей. Эта граница сработала не только физически, но и ментально.

Незавершенный эксперимент и борьба за идентичность

Несмотря на масштабность советского проекта, его результаты остаются предметом споров до сих пор. Вопрос о том, удалось ли создать «советского человека» и насколько глубоко изменилась идентичность жителей региона, остается открытым.

По мнению Октавиана Цыку, этот процесс нельзя считать завершенным:

— Я бы сказал, что это незаконченный исторический эксперимент. В каких-то странах он не сработал – например, в Азербайджане. Я был там и был приятно удивлен тем, насколько сильно там присутствует Турция и насколько тесные отношения между двумя странами. Я бы хотел, чтобы отношения между Румынией и Молдовой были такими же, как между Турцией и Азербайджаном.

В начале 1990-х годов Азербайджан, как и мы, рассматривал возможность объединения – в их случае с Турцией. Продвигалась идея тюркизации, которая, кстати, могла бы быть полезной и для Гагаузии.

Но проблема в том, что если в случае с молдаванами этот эксперимент не завершен, то в случае с гагаузами он, возможно, зашел дальше. Хотя, на мой взгляд, он все еще не завершен. Потому что борьба за идентичность продолжается – и она будет связана и с гагаузами, и с Республикой Молдова в целом.

Я уже говорил: прежде чем указывать на других, нужно разобраться в себе. Нужно четко ответить на вопросы – кто мы, на каком языке говорим. Только после этого можно выстраивать отношения с другими.

Если Кишинев ясно заявит, что у нас румынский язык, что у нас хорошие отношения с Румынией, что мы хотим быть европейским государством вместе с гагаузами, чтобы эта автономия работала в интересах гагаузского народа — как части тюркского мира, с тюркским языком, с латиницей, — тогда ситуация может измениться. Альтернатива – это привязка к «русскому миру», которой часто манипулируют местные политики.

Язык, идентичность и споры, которые не закончились

Спустя десятилетия после распада СССР последствия советской политики по-прежнему заметны – прежде всего в вопросах языка и самоидентификации. Эти темы остаются одними из самых чувствительных в обществе и напрямую связаны с тем, как люди воспринимают свое прошлое и настоящее.

По словам Октавиана Цыку, речь идет не просто о лингвистике, а о глубинных изменениях, которые до сих пор не завершены:

— Многие молдаване до сих пор считают, что у них молдавский язык – это видно даже по переписи. Я не понимаю, как этот вопрос вообще мог там появиться, если и Конституция, и законы закрепляют, что речь идет о румынском языке. Этого не должно было быть. Не знаю, как это произошло, но это серьезная проблема.

При этом сам язык [румынский], конечно, прижился. В своей книге я посвящаю этому почти целую страницу.

В советское время, например, был Иван Чабан – директор Института филологии. Он заменял одни слова на другие: вводились новые формы, менялась лексика. В итоге произошла своеобразная «гибридизация» языка – к румынской основе добавлялись русские элементы, но с румынскими окончаниями. Это во многом напоминает ситуацию и с гагаузским языком.

Как все будет развиваться дальше, во многом зависит от войны в Украине и от общего направления развития. Потому что процесс европеизации в любом случае будет продолжаться – это неизбежно.

История показывает, что более сильная культурная модель со временем доминирует. Так произошло, например, с романизацией даков: римская цивилизация оказалась сильнее и вытеснила прежнюю, — говорит историк.

Ведущий Михаил Сиркели отмечает, что сегодня европейская модель выглядит более сильной и привлекательной по сравнению как с советской, так и с современной российской.

По его словам, та система, которую Россия предлагала на протяжении своей истории — от империи до СССР и нынешнего этапа, — в конечном итоге проиграла. В этом контексте он рассматривает войну в Украине как попытку остановить дальнейшее распространение западного влияния, поскольку Россия, по сути, не нашла другого способа противостоять расширению НАТО и Евросоюза к своим границам.

Продолжая эту мысль, Октавиан Цыку объясняет:

— Логика понятна: европеизация Украины, затем Грузии, возможно, Казахстана. Чтобы это остановить, и была начата война. Это простое объяснение того, как Россия пытается сдерживать эти процессы. История показывает, что она уже не раз возвращалась к этим территориям – фактически восемь раз, начиная с 1792 года. То же самое касается и Украины.

Я думаю, в ближайшее время нас ждет ситуация, похожая на новую «холодную войну». Украина сохранится как государство и будет существовать на территориях оккупированных Российской Федерацией, но будет противостояние двух моделей:

Россия будет удерживать и перестраивать оккупированные территории,
а Украину будут модернизировать – как когда-то Западную Германию в противовес Восточной.

Выбор пути: между Европой, Россией и собственным будущим

Разговор о прошлом неизбежно выводит к настоящему – и к вопросу о том, каким может быть будущее страны. По словам Октавиана Цыку, сегодня Молдова находится в точке, где многое зависит от внешних факторов, но не меньше – от внутренних решений и готовности общества определиться с направлением развития:

— Нам нужно задать себе главный вопрос: что мы вообще хотим делать дальше, какой наш путь. Если Украина выстоит, у нас появятся хорошие предпосылки для решения и приднестровского конфликта, и для того, чтобы выстроить государство в целом. Потому что просто так нас не отпустят.

Конечно, объединение с Румынией – самый простой путь. Но готова ли к этому Румыния? Теоретически – да, но для этого сейчас нет политической воли.

Поэтому это скорее крайний сценарий. Потому что если Россия сохранит рычаги влияния в Приднестровье, это будет серьезной проблемой для Молдовы. Лучше иметь НАТО на Днестре, чем Россию на Пруте, которая влияет на политическую жизнь страны. Даже 200-300 тыс. голосов из Приднестровья могут серьезно повлиять на ситуацию.

Если же совместно с Украиной, Евросоюзом и Румынией удастся построить в Кишиневе государство европейского типа, многие проблемы можно будет решить. В том числе – через нормальное функционирование институтов, когда работает закон, в том числе Уголовный кодекс, — утверждает Октавиан Цыку.

Ведущий Михаил Сиркели отмечает, что параллельно с политическими и геополитическими процессами необходимо решать и вопрос идентичности, поскольку общество по-прежнему разделено в восприятии прошлого, истории и ответа на базовый вопрос «кто мы такие». Без этого, по его словам, сложно говорить о будущем.

Он добавляет, что сам недавно размышлял над этим и пришел к формулировке, что Советский Союз сначала внушил людям мысль о том, что быть русским «лучше», чем молдаванином, а затем – заставил их стыдиться собственной идентичности.

Соглашаясь с этим, историк Октавиан Цыку поясняет:

— Да, это усиление той самой идеи «ненависти к себе». И, мне кажется, с гагаузами произошло нечто похожее. В итоге идентичность часто сводилась к этнофольклору. С молдавской идентичностью было то же самое: ее оставляли на уровне традиций, а румынскую идентичность представляли как нечто чуждое.

По его словам, именно поэтому сегодня важно ускорить этот процесс: параллельно с модернизацией страны и европейской интеграцией необходимо работать с внутренними противоречиями – прежде всего с отношением к истории и собственной идентичности.

— Потому что без этого сложно строить будущее. Пока Россия сохраняет рычаги влияния, Молдова будет оставаться в «серой зоне». Проще всего, конечно, объединение с Румынией.

Приднестровье и фактор риска: сценарии, от которых зависит все

Ключевым элементом в этом выборе остается приднестровский вопрос и влияние внешних игроков. Именно здесь, по мнению историка, сходятся основные риски и возможные сценарии развития страны. От того, как будут действовать Молдова и ее партнеры, зависит не только политическая стабильность, но и сам вектор развития государства.

— Многое зависит от позиции Запада – насколько решительно политики будут действовать и помогать. При этом важно понимать: нельзя поощрять политические элиты, которые сначала декларируют проевропейский курс, а потом приводят к власти таких политиков, как Игорь Додон или Илан Шор. Возникает вопрос: зачем Евросоюзу государство, в котором в парламенте находятся силы, представляющие интересы Российской Федерации?

Поэтому развязка войны в Украине во многом определит, что мы будем делать дальше. Но уже сейчас очевидно: нам нужно любой ценой сохранить проевропейский вектор. Это главное, что мы можем сделать. Потому что если ситуация развернется в другую сторону, последствия будут крайне серьезными.

Если Путин получит контроль над парламентом, президентом и другими рычагами власти, это станет большой проблемой – и для Запада, и для Румынии, и, главное, для самих граждан Молдовы. Поэтому на данном этапе важно хотя бы сохранить власть в условиях этой неопределенности, чтобы в случае обострения мы могли рассчитывать на помощь, а не встречать российскую армию на Днестре «с калачами и цветами», как это уже бывало в истории.

В этом и заключается смысл истории – она помогает понять реальность, в которой мы живем, и то, что нас может ждать.

История – это и настоящее, и будущее. Я раньше писал о истории гагаузов, но благодаря этим передачам у меня появился еще больший интерес к этой теме. Это уникальный исторический опыт, который, на мой взгляд, должен завершиться в пользу гагаузского народа – как части тюркского мира, с четкой идентичностью, которая формируется в школах, в семьях. Важно, чтобы гагаузы оставались в диалоге с Кишиневом, потому что по-другому невозможно. И чтобы мы вместе строили европейскую Молдову – наше общее будущее.

Полный выпуск Nokta History: