«Одной рукой крестимся, другой проклинаем»: священник Максим Мелинти – о Пасхе, «русском мире», молодежи и тюрьмах

Юрий Гандрабура

14 апреля 2026, 15:30

Священник Максим Мелинти из церкви Гидигич — Максим Мелинти - православный священник, настоятель церкви Покрова Божьей Матери в селе Гидигич и доктор истории.

Священник из Гидигича, который носит джинсы, ведет Facebook и не боится спорить с митрополией. В большом интервью для nokta Максим Мелинти объясняет, почему храмы могут опустеть через 10 лет, как отличить веру от идеологии «русского мира» и почему равнодушие страшнее рака.

Храм Покрова Божией Матери в Гидигиче стоит почти на въезде в село. Это каменный храм 1833 года, построенный на месте более древней деревянной церкви, существовавшей еще с 1770-х. Во времена СССР его, как и многие другие храмы, закрыли, но в конце 1980-х церковь в пригороде Кишинева фактически получила вторую жизнь.

Здесь работает Максим Мелинти – священник и доктор истории, который меняет привычное представление о церковнослужителях в Молдове. Как проходят его будни, как он пришел к вере и что думает о церковной жизни в стране – в интервью nokta.

«Прежде всего я муж и отец»: о распорядке дня, семье и разговорах с людьми

– Как проходит утро священника?

– Прежде всего я муж и отец. У нас в семье двое школьников, и, соответственно, в те дни, когда нет богослужения, нет службы, нет праздника, подъем примерно в шесть утра. Надо приготовить детей, накормить, одеть и отправить в школу.

А дальше уже распределяем дневную программу. Если у меня лекции в университете, если есть какие-то другие события – венчание, крещение, отпевание, – то день расписывается сам собой. Редко бывает день, когда можно просто отдохнуть и побездельничать. Даже если вдруг появляется какое-то окошко для отдыха, я стараюсь использовать его по максимуму: что-то почитать, посмотреть фильм, сериал, передачу, документальное кино.

Конечно, есть и домашние дела. Где-то пропылесосить, где-то посуду помыть. С готовкой у меня, честно признаюсь, дела обстоят плохо [улыбается]. Но вот часть, связанную с уборкой, я на себя беру, насколько позволяет время.

Потом надо идти забирать детей из школы или кружков. Потом снова другие дела: занятия по катехизации (обучение основам христианской веры, вероучению и церковной жизни) с молодыми людьми, которые хотят венчаться, или с теми, кто собирается крестить детей, благотворительные активности и так далее.

У меня нет дня, когда я мог бы сказать: сегодня ничего не делаю, выключаю телефон, я оффлайн.

– Когда вы в последний раз просыпались в девять или в десять утра?

– Такое, наверное, бывает только утром после Пасхи. Это, пожалуй, единственная возможность, когда я могу поспать дольше обычного, потому что домой возвращаемся поздно после пасхальной службы. Хотя и тогда нельзя сказать, что ты прямо выспался: организм все равно привык просыпаться рано.

«Самая тяжелая болезнь общества это не рак»

– Что вам больше всего нравится в вашей повседневной, религиозной, церковной жизни?

– Мне нравится говорить с людьми. Мне нравится встречать любопытных людей, людей, которые задают вопросы. Иногда даже неудобные вопросы, но искренние. Для меня это знак того, что человек, молодой он или взрослый, умеет мыслить критически, не наивен и не легковерен.

Это разные вещи: одно дело – верить, другое – быть доверчивым. А мы очень часто именно доверчивы. Мы верим всему, что говорят в TikTok, верим некоторым политикам, в том числе и некоторым псевдорелигиозным лидерам. Я говорю «псевдо», потому что настоящий религиозный лидер, как учит Христос, душу свою полагает за своих овец.

То есть он отдает душу и сердце ради спасения, а не ради того, чтобы обвинять, стигматизировать, делить людей на хороших и плохих, на белых и черных, на святых и грешников.

– А что вам не нравится?

– Мне не нравится лень, не нравится лицемерие, не нравится равнодушие. Не нравятся люди, которые настолько ленивы, что у них перед глазами может стоять полный стол еды, а им все равно лень что-то делать, шевелиться, трудиться.

Не нравится лицемерие – когда человек считает себя умнее или святее, чем сам Христос, чем Альберт Эйнштейн, чем кто угодно. Не нравятся люди, которые проявляют равнодушие – и к близким, и даже к собственной жизни. Не заботятся ни о здоровье, ни о спасении, ни о семье.

Я уже не раз говорил: самая тяжелая болезнь общества это не рак. Самая тяжелая болезнь общества – это равнодушие. Именно из него вырастает очень многое: одиночество, социальная брошенность, тревога, кризис. Все это копится постепенно, начиная с очень простого: «мне не важно», «это не моя проблема», «пусть кто-то другой решает», «это не у меня во дворе».

«Не я решил – Бог позвал»

– Как вы решили связать жизнь с церковью?

– Не я решил. Бог зовет, а человек отвечает на этот зов.

С детства я задавал вопросы о смысле жизни, о предназначении человека, о Боге, о Его существовании, о том, в чем Его миссия здесь, на земле. Эти поиски заставили меня захотеть верить искренне, ревностно. Не так, как бывает иногда у неофита: узнал что-то и остановился. Нет, мне все время хотелось искать истину дальше.

Я сам захотел креститься. Это было мое собственное желание, потому что я рос в тяжелое для советского и постсоветского общества время, когда многие дети оставались некрещеными. А потом постепенно накапливались знания, опыт, понимание традиции и культуры православного христианства — не поверхностно, не только на уровне свечки, куполов и позолоты, а на уровне самой жизни со Христом.

Эта жизнь наполняет смыслом. Она не обязательно отвечает на вопрос «кто ты?», но отвечает на вопрос «зачем ты здесь?», «в чем твое предназначение?». Она помогает расставить приоритеты. Ты понимаешь, что ты – образ и подобие Божие, что твоя жизнь на земле временная, что есть вечность. И что перед Богом мы предстаем с двумя главными вещами: верой и добрыми делами.

Все это меня захватило, поймало в жизнь Христову и привело туда, где я есть сейчас. И я надеюсь, что до последнего вздоха останусь служителем Христа.

Как говорил великий иерарх Андрей Шагуна (митрополит Румынской православной церкви в Трансильвании 1848—1864 гг., богослов, церковный деятель — прим. nokta): если бы я родился еще два или три раза, я бы все равно стал священником.

«Право говорить – это базовое право гражданина»

– Вы воспринимаете себя вне роли священника? Или ваша жизнь полностью слилась с церковью?

– Конечно, я и просто Максим Мелинти. На улице я, например, не ношу всегда церковную одежду в том числе потому, что пользуюсь общественным транспортом. В дождь, зимой, в городской суете очень трудно сохранить эту одежду в идеальном виде.

На улице я могу быть в костюме, в шляпе, в кепке, в галстуке, в бабочке, в рубашке, в других брюках, в джинсах. Но я остаюсь тем же Максимом – и в пиджаке, и в рясе. Я верен Христу, семье, своей общине. Мои публичные появления – это не только «священник Максим» и не только «просто Максим Мелинти». Эти вещи естественно сочетаются.

Иногда это непросто, потому что люди все равно воспринимают тебя прежде всего как священника и не прощают тебе ошибок. Священник, как будто бы, не имеет права грешить. Он не может ошибиться, не может есть, не может пить, не может иметь дом или машину – должен, по их представлениям, чуть ли не ходить босиком, есть только просфору и пить только святую воду, максимум кагор. Хотя кагор я использую как литургическое вино, а не как напиток к ужину.

Мы живем в мире стереотипов. Любая профессия окружена мифами. С врачом сядешь за стол, и первое, что ему говорят, не «поздравляю с вашей профессией», а «ой, у меня тут зуб болит, не посмотрите?». То же самое и со священником: его пытаются удержать только в его роли.

Иногда меня критикуют за гражданскую позицию, за то, что я высказываюсь в соцсетях — например, о войне в Украине. Говорят: как священник вы не имеете права вмешиваться в политику. Я отвечаю: хорошо, давайте разберемся. Я гражданин этой республики? Да. Мы живем рядом со страной, где идет война? Да. Значит, как гражданин я имею право на ясную, трезвую, конструктивную позицию. Мы ведь не в Северной Корее, не в Беларуси и не в Китае. Слава Богу.

Как муж и отец двоих детей я тоже имею право говорить. Мне важна безопасность семьи. Мне страшно, как и всем, я не хочу проснуться однажды под ракетами и бомбами. И как священник я тоже имею право говорить, потому что отвечаю за общину, за людей, которые меня слушают и спрашивают: «Отец Максим, какова ваша позиция? Как предотвратить то, когда церковь оправдывает войну, благословляет убийство братьев таких же православных?»

И, наконец, как пользователь Facebook я тоже имею право писать, пока не нарушаю правила платформы. Право говорить – это базовое право. Нам нужно учиться принимать разнообразие: мнений, людей, культур. Хотим мы того или нет – мы разные.

«Это не просто одежда, а память о Христе»

– Я помню, еще в детстве спрашивал себя: почему священники почти всегда носят такую особую одежду? Думаю, даже во взрослом возрасте это интересует многих, но люди стесняются спрашивать.

– Хороший вопрос. Мне его недавно задал ребенок на крестинах. Он прямо спросил: «А почему вы в юбке?» Это было очень смешно, а отец тут же хотел его одернуть: не задавай такие вопросы. Я сказал: пусть задает. Где еще ребенок сможет задавать вопросы? В школе ему часто не дают спрашивать, дома родители устали. А вопросы должны звучать.

Это [одежда священников] традиция двух тысячелетий, которой придерживается православная церковь, римско-католическая церковь и даже некоторые протестантские традиции (лютеране, англикане). Это не просто «форма для работы». Это одежда, которая напоминает нам о ризе Христа. О том, что Его одежда была пропитана кровью в дни суда, унижения, издевательства. И каждый раз, когда священник, монах, диакон, архиерей облачается, он должен понимать: он надевает не просто ткань – дорогую или не очень, – а одежду, которая отсылает к Христу.

– Вы еще и доктор истории. Это помогает вам иначе смотреть на церковь и веру?

– Мне помогает не столько сам титул, сколько то образование, которое я получил, и те люди, которые меня формировали. Они научили меня смотреть на вещи через здоровое рассуждение и работать с источниками. Мой научный руководитель Ион Еремия, профессор Государственного университета Молдовы, дал мне свободу работать с источниками, искать, проверять.

С тех пор я и сам учу других не поддаваться манипуляции так легко. Особенно сегодня, когда гибридная война на пике, когда фейки, ложь и всякая чепуха льются на головы людей. Я всегда говорю: ищите первоисточник. Если текст переведен – смотрите, с чего он переведен, с какого сайта, кто автор, какой контекст. Не делайте выводы, пока не дочитаете до конца.

Очень часто люди не читают до конца, а делают спонтанные выводы. Мое светское, университетское образование помогает мне искать дальше, искать истину, особенно когда речь идет о молдовенизме и румынизме, о спорах вокруг языка, о том, что кто-то утверждает, будто язык граждан Республики Молдова – не румынский, а какой-то отдельный «молдавский». Аргументы есть, но люди не хотят их слушать. Потому что выйти из своей скорлупы трудно.

Чтобы стать бабочкой, нужно сначала побыть в коконе. Но потом надо из него выйти. А многие предпочитают остаться внутри, в зоне комфорта. Потому что если читаешь больше – начинает болеть голова. Это и усталость, и сомнение. У меня в подростковом возрасте тоже было много сомнений, много вопросов. Но Бог дал мне волю, терпение, смирение и мудрость, чтобы идти дальше и не опускать руки.

В этом и смысл учебы: узнавать, знакомиться с прекрасным и учиться всю жизнь.

«Христос пришел не ради кулича»

– Мы встречаемся прямо перед Пасхой. Чем для вас этот период отличается от других праздников?

– Это главный праздник в жизни христианина, вершина христианского учения. Ради этого Христос и пришел в мир. Он пришел не ради кулича и не ради крашеного яйца красного, зеленого или синего. Он пришел, чтобы принести спасение. Он пришел умереть на кресте и на третий день воскреснуть.

Через эту страсть, через это страдание Он выводит нас из заблуждения и примиряет с Богом. Крест превращается в лестницу, по которой человек восходит к небу. Своей смертью Христос освобождает нас от ярма греха. Грех остается в мире, но у нас появляется как бы иммунитет – надежда на то, что мы не потеряны.

До смерти Христа все, даже праведники Ветхого Завета, находились вне рая, в состоянии, где не было полноты Божьего света. Христос своей смертью разрушает это, освобождает и зовет всех к спасению, к вечности. С этого момента смерть для человека уже не точка. Люди ставят точку, а Бог ставит глагол – потому что дает продолжение, перспективу, вечную жизнь.

Поэтому, при всем уважении к красивым обычаям и традициям, Пасха не должна сводиться к праздничному столу и еде, которую мы освятили и принесли домой. Надо смотреть на Христа. Если Пасха ограничивается только обычаями – это форма. Вера же – это нечто большее.

Мы должны видеть в Воскресении переход от тьмы к свету, от смерти к жизни. Потому и само слово “Пасха” связано с иудейским “Песахом” – переходом. Как евреи праздновали переход от рабства к свободе, так и для нас Пасха – это переход от рабства греху к свободе во Христе, от страха смерти к полноте жизни.

Благодать Божия действует среди нас, пока мы ее принимаем. Ее нельзя попробовать на вкус или потрогать, но ее можно ощутить, когда принимаешь Христа и чувствуешь это освобождение.

– Изменилось ли в Молдове, по вашему ощущению, то, как люди празднуют Пасху?

– Трудно сказать, стало людей больше или меньше, потому что мы не считаем их на входе. Но мы видим полные дворы, полный храм в Гидигиче. Приходит много молодых, и это очень радует. Потому что молодежь – это надежда церкви. Если молодежь не приходит – это тревожный сигнал.

Тогда священник должен спросить себя: что он делает не так? Надо адаптировать язык, адаптировать способ общения. Библия не меняется. Литургия остается той же. Но способ, которым ты говоришь с молодыми людьми, с обществом, должен очень серьезно обновляться.

Нельзя говорить с молодым человеком XXI века языком XVI века. А что касается традиций, да, люди их сохраняют, но, возможно, уже более умеренно. Праздничные столы становятся скромнее, без такой показной роскоши. Люди начинают лучше понимать смысл праздника: на первом месте – Воскресение Христово, литургия, молитва, причастие. А уже потом стол. И этот стол должен быть умеренным, не таким, после которого болят и голова, и живот, а таким, в котором есть смысл, радость, милостыня, молитва, чтение, пение. И я вижу, что люди это постепенно понимают.

– Если говорить о Пасхе как о традиции: есть ли четкие правила? И что можно назвать настоящим кощунством?

– Кощунством было бы есть и пить до состояния, когда ты уже не понимаешь, кто ты такой. Кощунством было бы забыть о нуждающихся, о тех, кому нечего поставить на стол. Если исходить из этого, то дальше уже легко понять, что правильно.

Если сидим за столом, он должен быть умеренным. Не надо превращать Пасху в повод набить живот и напиться. Все должно быть с совестью, с верой и с любовью. Писание говорит: едите ли, пьете ли – все делайте во славу Божию. То есть после трапезы ты должен быть в состоянии встать перед иконой и сказать: спасибо, Господи. Должен быть способен сказать спасибо родителям, жене, мужу, близким.

– А обязательно ли стоять всю ночную службу?

– Правильно прежде всего увидеть Христа. И ночная служба не такая утомительная, когда понимаешь, ради чего пришел. Один священник когда-то сказал прекрасную вещь: когда молодые люди влюблены, они могут часами сидеть на холодной скамейке в парке, не замечая ни времени, ни холода, ни проходящих мимо людей. Они наслаждаются своим чувством.

Вот с таким же чувством и мы должны жить литургию. Если у нас нет этой любви к Богу – тогда все остальное напрасно. В церковь мы приходим учиться любви к Богу и к ближнему. Мы приходим сюда, чтобы чувствовать себя семьей. Христос ведь сказал: “Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них” (от Матфея 18:20).

Конечно, человек может сказать: я христианин, я и дома отпраздную Пасху, зачем мне церковь? Но тогда скажи: ты дома пел «Христос воскресе из мертвых»? Ты читал евангельский отрывок о страданиях, смерти, погребении и воскресении Христа? Все это – не приложение, а сама суть нашей жизни.

Не Христу нужен наш пост, он нужен нам. Не Христосу нужна наша дисциплина, она нужна нам. Нам нужно научиться быть хозяевами своего тела, своих страстей, своих желаний. А крашеное яйцо или удары яйцами уже вторичны. Это красивая традиция, связанная с Марией Магдалиной, с ее свидетельством о воскресении. Но важно не остановиться на символе, а идти дальше – ко Христу.

– А у вас в семье кто обычно побеждает утром на Пасху, когда бьются яйцами?

– Мы никогда не вели такой счет. По-разному бывало: то дети, то я, то жена. У нас нет соревнования по этому поводу.

«Если церковь не выйдет к людям, она останется пустой»

– За годы вы заметили изменения в церковной жизни Молдовы в целом?

– Если говорить о нашей общине, то я скажу: людей стало больше. Идет больше людей, потому что мы все время объясняем, для чего мы в церкви, в чем ее смысл. Церковь – это не только здание, церковь – это мы все. Мы одна семья. Поэтому священники и обращаются к верующим: братья и сестры. Через крещение мы стали родными Христу.

Если же смотреть шире, то картина печальнее. Там, где церковь впала в спячку, где священники только «оказывают услуги» и не выходят за ограду храма – не встречаются с людьми, не ищут молодежь, не объясняют, что такое христианство, – такие общины, как и вся Православная церковь Молдовы, рискуют максимум через десять лет увидеть пустые храмы.

Почему? Потому что старшее поколение постепенно уходит, а на его место не приходит новая волна. И если священник не изменит язык, если не сойдет со своего пьедестала, если не научится говорить с людьми по-дружески, доступно и честно, то церкви будут пустеть.

И здесь не надо искать виноватых в «Соросе» или в «демократии». Прежде всего ответственность лежит на самих священниках. А дальше уже идут равнодушие и пассивность граждан. Молодежь нельзя упрекать за то, что она не ходит в церковь. Она отвергает ложь, лицемерие, агрессию, разделение. И в результате мы рискуем остаться только с бабушками, которые приходят по привычке, потому что так научились жить.

Старших не надо мотивировать – они и так придут. А вот молодежь нужно заинтересовать. И для священника это самая трудная задача: научиться говорить, объяснять, переходить к живой, неформальной коммуникации.

– Когда вы поняли, что нужна именно такая, новая коммуникация? Что священник сегодня должен быть активен и в соцсетях?

– С 2010 года, с того момента, как я пришел служить сюда, в Гидигич. С тех пор я и начал эту миссию, оживлять общину.

– То есть вы сразу увидели спад интереса?

– Я это видел вокруг. Я езжу в город, общаюсь с молодежью, с людьми, слышу разговоры в транспорте, на мероприятиях, смотрю, что люди пишут в соцсетях, о чем думают. Нужно быть либо наивным, либо слепым и глухим, чтобы не видеть проблему.

Когда говорили, что 90% граждан страны православные, потому что они так себя идентифицировали, я говорил: это неправда. Максимум 20% – активные христиане. То, что человек крещен и считает себя православным, еще мало о чем говорит. Православные – это не «мертвые души» Гоголя, а живые души, которые знают, что значит жить со Христом. А не те, кто говорят «бог у меня в душе, этого достаточно», носят красную нитку от сглаза, вешают дома талисманы, занимаются фэншуем и всем подряд — и при этом считают себя православным.

Православный – это тот, кто живет со Христом и ради Христа. Все остальное очень поверхностно.

– Молдова – христианская страна или скорее языческая?

– Христианско-языческая. Одной рукой крестимся, другой – проклинаем. Устами говорим «Бог в помощь», а ушами слушаем гороскопы. Идем в церковь, а потом думаем: а как оделась эта женщина, а как встал тот мужчина.

Христос ждет от нас не совершенных людей, а искренних. Церковь не для тех, кто уже считает себя святым. Мы сюда приходим учиться святости. А имя «святой» нам даст уже Бог там, наверху. Здесь же нужно учиться быть честным. Богу не надо рассказывать то, что Он и так знает. Надо просто сказать: Господи, вот я. Прими меня таким, какой я есть. Помоги, дай силы, дай мужество. Остальное уже делает Бог.

«Если ваш бог велит убивать, то этот бог – дьявол»

– Может ли религия быть в избытке? Может ли она стать опасной?

– Да, если она без знания, если ею управляют манипуляторы. Тогда религия превращается в идеологию, в фундаментализм. И сегодня мы это особенно ясно видим, когда война начинает окрашиваться религиозными красками и превращается чуть ли не в «священную».

Когда тебе говорят, мол, если умрешь на этой войне, попадешь в рай, потому что участвовал в «святой битве», – это ересь и кощунство. Христос покорил мир только двумя «оружиями»: миром и любовью. Он не использовал ни меч, ни автомат, ни бомбы.

Если твой бог говорит тебе идти и убивать брата, значит, твоего бога зовут дьявол. Не Христос. Потому что Христос зовет к любви.

– Каково быть священником после 2020 года (после пандемии) и после 2022 года (после начала войны в Украине)?

– Очень тяжело. После пандемии ощущался кризис участия верующих в церковной жизни. Не только у нас, в целом. Конечно, мы пытались поддерживать связь с людьми онлайн, дистанционно, лично, но спад чувствовался.

Человек привыкает к тому состоянию, в котором живет. Первые два дня тебя раздражает, что ты не помылся, а если не мыться неделю, ты уже привыкаешь к запаху. То же самое и с душой. Каждое воскресенье нас зовут обновляться, отказываться от привычных грехов, страхов, страстей. Но если ты пропускаешь одно воскресенье, второе, третье, четвертое – привыкаешь. И потом думаешь: ну, на Пасху постою у ворот храма, подожду, пока батюшка выйдет, окропит святой водой; и галочка поставлена.

Но так нельзя. Каждое воскресенье нам нужен труд встречи со Христом. И это не так уж много – раз в неделю. Если посчитать, сколько времени мы проводим в телефоне, сколько времени тратим на сплетни и разговоры о других, станет ясно: мы и с семьей уже не говорим так, как говорили раньше.

COVID показал нашу неспособность общаться. Казалось бы, у нас есть гаджеты, приложения, возможность общаться через океан. Но друг с другом мы разучились разговаривать. Пандемия показала, как люди начали расходиться, разводиться, потому что не могли быть вместе 24 часа в сутки в одном доме. Они привыкли убегать, выходить наружу, быть отдельно.

А война показала другое: есть ложные христиане и есть настоящие. Есть те, кто терпит войну и оправдывает ее, и есть те, кто проявляет эмпатию, зовет к миру, к прощению. Это тоже очень ясно проявилось.

– Почему именно в последние годы так остро проявился конфликт между православными митрополиями в Молдове?

– Сам конфликт начался не вчера. Он начался еще в 1992 году, когда была восстановлена Митрополия Бессарабии. Но в последние годы это стало гораздо заметнее, в том числе из-за СМИ и социальных сетей.

И именно война [в Украине] показала, что многое в этой истории было частью хорошо организованного процесса со стороны Кремля. Самое печальное, что в этом оказались и священники, и епископы, которые не просто терпят войну в Украине, а сотрудничали с политическими структурами, с беглыми олигархами, с людьми, финансировавшими дестабилизацию в Республике Молдова, от выборов до референдумов.

И это нанесло рану не одной митрополии и не другой, а всей церкви. Потому что верующие – они не «митрополии Молдовы» и не «митрополии Бессарабии». Это наши верующие, общие. И на фоне всей этой драмы люди массово отходят от церкви. Они говорят: в Христа мы верим, а в церковь и священников – уже нет. Потому что видят разделение, борьбу, обращение за поддержкой к политикам, компромиссы с преступниками.

– Для вас лично и для ваших прихожан что-то реально изменилось?

– Конечно. Когда община твердо и единодушно потребовала возвращения к Церкви-Матери, к Румынскому патриархату, мы открыто и публично сказали о своей позиции. Мы не можем терпеть то, что несовместимо с Евангелием. И это было не только мое желание – это была позиция самой общины.

Сегодня нельзя врать верующим. Они не такие наивные и не такие глупые, как некоторым кажется. Они понимают, где ложь, где правда, где лицемерие. И их позицию не так легко согнуть, как кто-то думает. Они уже не слепые и не глухие. С ними нужно разговаривать, слушать их нужды, их вопросы, их боль.

– Недавно nokta писала о том, что в центральном соборе Кишинева уже много лет находится икона, связанная с российским военным культом. Что скажете об этом?

– Абсолютно не удивляет. Это и есть, к сожалению, настоящее лицо части той церковной среды. Я, конечно, оговорюсь: я знаю очень многих священников, с которыми общаюсь, и которые по личным причинам не могут публично говорить, но имеют очень четкую позицию против происходящего. Но есть и другие – те, кто прямо поддерживает линию «старшего брата», считает, что Россия якобы правильно начала войну против Украины, потому что там, мол, «сатанисты», «нацисты» и так далее.

Но христианство вообще не об этом. Евангелист Иоанн ясно пишет: «Ибо так возлюбил Бог мир, [что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную», – от Иоанна 3:16-21].

“Возлюбил” мир, а не пришел его давить и уничтожать. Сегодня мы как раз читали отрывок из Евангелия от Иоанна: нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. Христос учит нас не только любить ближнего, но и любить врага, молиться за него. Если ты называешь кого-то врагом – это не значит, что ты можешь его убить. Напротив: ты должен молиться за него и помогать ему. Вот что делает Христос.

Да, можно спорить, можно приводить аргументы, можно говорить, что кто-то сбился с пути. Но есть международное право, есть границы государства, гарантированные в том числе самой Россией. Что ты делаешь в чужом дворе? Это идеология не вчерашняя, она очень старая – еще со времен Ивана Грозного, с идеей Москвы как «третьего Рима», с претензией на особую православную миссию России. Иногда эта идея затухала, иногда усиливалась. Сейчас она снова вырвалась наружу и оформилась в то, что называется «русский мир».

И тут надо очень четко отличать русскую культуру от «русского мира». Это не одно и то же. Одно дело говорить о культуре, искусстве, литературе, поэзии. Другое – об идеологии господства, которая хочет навязать всем свои ценности. Как только я начинаю считать себя выше другого, умнее другого, лучше другого, я уже перестаю быть христианином. Мы равны и как люди, и как дети одного Бога.

«Мы сознательно выбрали не город»

– Почему вы решили остаться в Гидигиче, а не переехать, например, в Кишинев или в Румынию?

– Когда я вернулся после учебы в Греции, мы с женой очень хотели служить именно в сельской или пригородной общине. В город не хотели. Город утомляет, это такой вихрь, в котором легко потерять самого себя. В город можно поехать решить какие-то дела, пройтись по магазинам. Но для жизни, как мне кажется, периферия надежнее.

Даже пандемия это показала. После COVID многие начали переезжать в пригороды, искать дома, сады, хозяйство, немного земли, простую жизнь. Когда-то люди уезжали из сел в города. Теперь во многих случаях движение пошло наоборот. Нам это было близко, и мы остались верны этой общине.

Когда-то мне бросили в лицо фразу “если ты румын, уезжай в свою Румынию”. Если хочешь быть в Румынской церкви – езжай туда. Но мы ни к кому не пришли на чужое. Мы были теми, кем были, и такими останемся. Это наша позиция, и никто не имеет права указывать нам, куда идти. Мы не живем во времена советской оккупации, когда священники действительно были вынуждены бежать. Мы живем в независимом и демократическом государстве, где каждый имеет право на свои взгляды.

– Вы сказали, что в свободное время читаете, смотрите, изучаете. Это включает и YouTube, и соцсети?

– Конечно.

– Что именно вы смотрите на YouTube?

– Обычно смотрю фильмы, документальные материалы. В последнее время много смотрел передач о [Константине] Брынкуш, о монастырях, о таких личностях, как Эминеску, Мария Тэнасе, о королевской семье. Все, что соответствует моим интересам, я стараюсь впитывать.

Но я не просто «потребляю» информацию ради потребления. Я параллельно проверяю. Если слышу какое-то новое имя, смотрю, есть ли книги, могу ли их найти. В последнее время, например, много читал о Мирче Элиаде и его работы по истории религии. Меня очень интересует межвоенный период прошлого века – время расцвета культуры и богословия в румынском королевстве.

Меня интересует и объединение «Неопалимая купина» при монастыре Антим. Это был круг монахов и интеллектуалов, которые собирались, чтобы практиковать молитву сердца, исихазм. Там были писатели, публицисты, медики, поэты, монахи, люди из разных сфер, которые вместе искали духовный путь. И почти все они прошли через репрессии, тюрьмы, преследования коммунистического режима. Но не отказались от своего стремления к подлинному, евангельскому Христу.

– Вы смотрите все это только на румынском?

– И на русском, и на английском. Если есть что-то полезное на греческом, то и на греческом, потому что я его знаю. Все, что дает возможность узнать что-то важное, я смотрю и читаю.

«Десять лет служил в тюрьмах как священник и воспитатель»

– Вы продолжаете использовать русский язык? Это еще одна болезненная тема Молдовы.

– По ситуации. Я вырос в семье, где говорили по-русски. Учился в русской школе. Поэтому до сих пор у меня есть проблемы с произношением, с грамматикой, с падежами на румынском, и я это признаю. Мне жаль, что так сложилось.

Но в повседневной жизни я в основном пользуюсь румынским. Когда нужно, перехожу на русский, реже на английский. Бывали случаи и с французами, и с немцами, когда нужно было проводить таинство так, чтобы люди понимали, о чем идет речь. Здесь, у нас в Гидигич. Мы венчали, крестили. Молдаванки выходили замуж за англичан или французов, приводили их в православие, и мне нужно было адаптировать и службу, и проповедь под их язык.

То же самое было и в тюрьмах: я десять лет служил там как священник и воспитатель, и там у нас были и русскоязычные, и украиноязычные заключенные. И мне приходилось подстраивать и службу, и слово. Это необходимость, и это естественно. Апостол Павел говорил: для иудеев я был как иудей, для эллинов (греков) – как эллин, но во всем сохранял Христа.

– Что вам больше всего запомнилось из времени служения в тюрьмах?

– Там открывается подлинное служение священника. Туда люди не приходят по привычке, как в селе или городе по воскресеньям. Там человека надо убедить, вдохновить, пригласить. Кто-то приходит из любопытства – и это любопытство надо питать с таким миром и терпением, чтобы человек захотел прийти и в следующий раз, но уже не из любопытства, а из доверия и любви.

Там же открывается и настоящее лицо самого священника. Мое собственное. Мой страх, моя немощь. Там видно и настоящее лицо священства как такового. Ты не можешь спросить себя: что я вообще здесь делаю? Почему человек оказался за решеткой? Но именно туда Христос и посылает: не только в храм, но и в больницы, и в тюрьмы, и к больным, и к одиноким.

Основная задача там – помочь человеку подняться, не впасть в отчаяние. У него и так на плечах и грех, и уголовное дело, и общественное клеймо. А священник должен помочь ему услышать: ты лишен свободы телесно, но душа твоя еще может быть свободной.

– Вам было страшно?

– Вначале мне было страшно не из-за заключенных. Мне было страшно, что я не справлюсь, не смогу говорить с ними, что они меня не поймут. Я понял там одну вещь: нельзя приходить к этим людям с золотым крестом, с дорогими вещами. Не потому что у тебя это украдут, а потому что ты просто не имеешь права так являться перед людьми, которые находятся в такой нужде. Там надо быть настоящим священником.

Туда нельзя приходить с пустыми руками. Всегда нужно приносить что-то, потому что там постоянный дефицит — продуктов, бумаги, средств гигиены, одежды, всего. Там всегда кризис, всегда беспомощность, всегда драма, всегда темнота. И священник должен приносить туда хотя бы немного света и надежды.

«Счастье – это помочь другому»

– Как быть счастливым?

– Попробую ответить издалека. Очень часто мы слишком многого хотим от себя. Хотим все больше и больше. Может быть, нам стоит стать чуть проще и чуть смиреннее, не рваться все время к чему-то запредельному. Потому что эта гонка нас изматывает.

И я говорю не только о психологической гонке – быть первым, сильнейшим, самым успешным, богатым. Но и о материальной. Слишком многие вещи, которыми мы окружаем себя, на самом деле не делают нас счастливыми. Нам кажется, что они делают нас богаче, полнее, успешнее. Но чаще всего они просто нас утомляют. Эта гонка за комфортом отдаляет счастье.

Быть счастливым – значит принимать мир вокруг себя таким, какой он есть. Быть счастливым – любить жизнь, любить природу, утром проснуться и хотя бы на секунду посмотреть на восход солнца, а вечером на закат. Обнять близкого человека. Сказать «доброе утро». Помочь старушке выйти из транспорта. Уступить место, не дожидаясь, пока на тебя кто-то посмотрит. Открыть кому-то дверь.

Вот это делает человека счастливым. Маленькие вещи. Но именно из маленьких вещей складывается счастье.

Быть счастливым – значит разделить свой хлеб с другим. Помню, как пожилые люди рассказывали: пекли хлеб или кулич, часть оставляли себе, а другую часть отправляли, как в сказке про Красную Шапочку – бабушке, кумовьям, соседям. Поделиться, подарить. Апостол Павел говорит: блаженнее давать, нежели принимать.

Если говорить по-христиански, то блаженны нищие духом, блаженны кроткие, блаженны чистые сердцем, блаженны те, кто любит безусловно. Блаженны те, кто слушает Бетховена, кто любуется скульптурой от Брынкуш. Блаженны те, кто видит подснежник и не рвет его, а просто смотрит. Блаженны те, кто услышал, как поет птица, и остановился хотя бы на секунду.

Все это делает нас счастливыми, если только мы умеем замечать.

И, конечно, мы по-настоящему счастливы тогда, когда открыли для себя подлинного Христа. Не Христа, сведенного к горящей свече, не Христа в куличе, а Христа, который любит, жертвует собой, преображает человека.

Мне очень хотелось бы, чтобы мы заново открыли для себя христианство таким, какое оно есть на самом деле: красивым, с литургией, молитвой, постом, милостыней, с лампадой перед иконой, с моментом, когда человек раскрывает душу Христу, а Христос входит туда и совершает радикальную реформу. Вначале она может казаться неудобной, болезненной. Но потом становится благой.

Вот это и значит – быть счастливым.