Как память о голоде 1946-47 годов связана с избавлением от русского мира | Nokta History TEXT

В очередном выпуске Nokta History историк Октавиан Цыку рассуждает о голоде 1946-1947 годов в Молдове и Гагаузии как об одной из самых страшных, но до сих пор не договоренных трагедий советского периода. Он объясняет, почему голод нельзя сводить только к засухе или послевоенной разрухе, как он был связан с политикой советского режима и почему память о его жертвах по-прежнему остается на периферии государственной политики. О масштабах трагедии, ее последствиях и о том, почему молчание тоже становится формой забвения, – в текстовой версии Nokta History. 

Голод как инструмент политики, а не только последствие войны

Голод 1946-1947 годов в Молдове и на юге Бессарабии остается одной из самых тяжелых, но при этом наименее осмысленных трагедий XX века. В общественной памяти он часто воспринимается как следствие засухи и послевоенной разрухи, однако историки все чаще говорят о нем как о сложном явлении, в котором природные факторы переплелись с решениями власти. 

Речь идет не просто о нехватке продовольствия, а о массовой гуманитарной катастрофе, затронувшей сотни тысяч людей и повлиявшей на социальную структуру региона на десятилетия вперед.

Октавиан Цыку подчеркивает: рассматривать этот голод исключительно как результат неблагоприятных условий – значит упрощать картину. По его словам, речь идет о совокупности факторов, среди которых ключевую роль играла политика самого режима.

— Это была совокупность многих факторов, — рассказывает в эфире Nokta History доктор исторических наук Октавиан Цыку, — но очевидно, что этого бы не было, если бы не было целенаправленной политики советского режима. И я настаиваю именно на формулировке «советский режим», потому что многие — и в Гагаузии, и в Республике Молдова — говорят: «сталинский режим», «Сталин виноват» или, наоборот, «Сталин не виноват». Но это более широкое явление – советский феномен.

Уже в 1921-1922 годах, когда еще не было сталинизма, от голода в Поволжье умерло около 5 млн человек. Причем власть долго скрывала масштаб трагедии и лишь в итоге допустила помощь Красного Креста и других организаций.

Для советского режима голод был инструментом целенаправленной политики, направленной на решение конкретных задач. 

• Во-первых, это связано с крестьянством. 

Советский Союз говорил о том, что это государство пролетариата, рабочего класса. Каким-то образом они видели в крестьянине врага. 

У крестьянина была связь с землей, свой «космос», своя религия и своя историческая память – то, что передается в семье, в традициях. Эта память была сильнее, чем процессы урбанизации и индустриализации, через которые формировался «новый человек». Поэтому крестьяне, в конечном итоге, были теми, кто погибал массово от голода. Их нужно было превратить в нового советского человека. 

• Во-вторых, голод был инструментом экономического подчинения.

Индустриализация требовала огромных ресурсов, и Советский Союз получал их через коллективизацию (объединение крестьянских хозяйств в колхозы с передачей земли государству — прим. nokta). Это сыграло ключевую роль во всех голодах.

Мы говорим о трех крупных периодах голода в Советском Союзе: 

• 1921-1922 годы – около 5 млн погибших, 
• 1932-1933 годы – самый жестокий, более 7 млн погибших. Причем эта трагедия затронула не только Украину, но и Казахстан, где умерла примерно треть населения – около 2 млн из 6 млн жителей.
• 1946-1947 годы – так называемый «Неизвестный голод» (термин, используемый исследователями для обозначения менее изученного послевоенного голода — прим. nokta) в России, Украине и Молдове – около 5-6 млн мертвых.

Важно понимать: эти голодоморы были направлены не только против других национальностей – это было и против русских. Во всех трех случаях массово погибали и сами россияне.

Голод и уничтожение памяти: «румынский фактор» и особенности Бессарабии

Послевоенный голод 1946-1947 годов в Молдове, по оценкам историков, имел не только экономические и природные причины, но и четкое политическое измерение. В отличие от других регионов СССР, здесь он сопровождался попыткой изменить идентичность населения и разорвать связь с прошлым. Именно поэтому исследователи все чаще говорят о нем не только как о гуманитарной катастрофе, но и как об инструменте давления на общество и историческую память.

По словам историка Октавиана Цыку, в случае Молдовы речь идет не только о последствиях войны, но и о целенаправленной политике, в которой важную роль играл так называемый «румынский фактор»:

— Что касается послевоенного голода 1946-1947 годов, часто его причины объясняют:

• войной, 
• засухой и
• тяжелыми обстоятельствами. 

Но если рассматривать все в совокупности, становится очевидно, что это была целенаправленная политика.

Что касается уже сталинского периода — 1932-1933 и 1946-1947 годов, — то здесь речь идёт ещё и о геноциде против отдельных этнических групп. Можно заметить, как многие говорят и в Гагаузии, что это геноцид против гагаузов. То же самое мы говорили в 2010 году, когда была создана президентская комиссия по осуждению коммунизма: мы говорили о том, что это был геноцид против румын именно в этом пространстве.

И тут, конечно, очень много факторов, которые поддерживают эту теорию. Потому что голод в Молдавской ССР отличался от Украины и России. Помимо коллективизации и уничтожения крестьянства, очень важную роль играл «румынский фактор»: нужно было уничтожить историческую память, связанную с Румынией, а носителями этой памяти были именно крестьяне – в том числе гагаузы.

Это отражено и в книге Константина Курдогло «Голод в Гагаузии». <…> Там, как и в устной истории (воспоминания очевидцев и передаваемые рассказы), говорится, что в 1940-1941 годах происходило целенаправленное уничтожение всего, что было связано с румынским периодом. И в воспоминаниях людей часто звучит, что сначала забирали всё, связанное с румынским режимом, и затем, после 1944 года, происходило то же самое.

Эту же теорию выдвигают исследователи, такие как Анатол Царану и Валерий Пасат: голод рассматривался как инструмент уничтожения исторической памяти, связанной с Румынией.

Парадокс в том, что в итоге это стало трагедией для всей Молдавской ССР. Потому что засухи были всегда, в Бессарабии они были постоянно.

Но интересный феномен: и в царское, и в румынское время голода не было. Несмотря на засухи, жили трудно, но государство создавало амбары, в каждом селе они были. Более того, румынское государство помогало:

• давало зерно, 
• дрова, 
• действовал Красный Крест. 

Более того, румынское государство поощряло тех, кто переселялся в Буджакскую степь – учителей, врачей, потому что это был очень тяжёлый регион.

<…> И как раз это — способность выживать, адаптироваться — и нужно было уничтожить. И Советский Союз этого добился. Потому что процент смертности был просто ужасный. Конечно, этот голод отличается от 1932-1933 годов, но по своей сути он остается частью той же системы.

Три голода и три цели: как работала система

Голод в Советском Союзе, по словам историков, нельзя рассматривать как единичную трагедию – это была повторяющаяся практика, проявлявшаяся в разные периоды и в разных регионах. Каждый из трех крупных голодов имел свои особенности, но при этом укладывался в общую логику политики государства: 

• давление на крестьянство, 
• изъятие ресурсов и 
• трансформация общества. 

По словам Михаила Сиркели, ведущего Nokta History, именно через эти трагедии можно понять, как функционировала советская система и какие задачи она решала:

— Понятное дело, мы не спорим с тем, что это была целенаправленная политика советского режима. И неправильно было бы называть это только «большевистской политикой» или только «сталинским режимом» – это в целом советская система. Потому что Советский Союз начинается с 1917 года и до своего конца, и в разные периоды происходили эти трагедии.

Теперь три причины:

• Первая – воздействие на крестьянство через голод. 

Нужно было вырвать с корнем традиции, уничтожить крестьянство как класс. Их нельзя было перевоспитать – их можно было только уничтожить, чтобы построить нового человека. Советская власть опиралась на рабочий класс, а в бывшей Российской империи его фактически не было.

И как раз в результате голода многие мигрировали в города, на индустриализацию, становились рабочей силой. Таким образом людей подталкивали перейти от крестьянского образа жизни к рабочему.

• Вторая причина – отнять имущество. 

Особенно это видно во втором голоде 1932-1933 годов. Если посмотреть на графики, растёт экспорт: Сталину нужна была индустриализация, и ресурсы брали у крестьян.

• Третья составляющая — уже «наш» голод 1946-1947 годов. 

Во-первых, он забыт. После Второй мировой войны Сталин был союзником великих держав, и они не хотели его раздражать. Это период после Фултонской речи Черчилля (выступление в 1946 году, с которого принято отсчитывать начало холодной войны — прим. nokta), когда отношения только начинают ухудшаться, но Запад ещё не реагирует. И поэтому Сталин мог делать всё, что хотел. Это одна из особенностей этого голода.

«Их убивали трижды»: память о голоде и её отсутствие

Голод 1946-1947 годов – это не только трагедия массовой гибели людей, но и история последующего молчания, которое десятилетиями вытесняло ее из общественного пространства. В отличие от депортаций, память о голоде в Молдове остается слабой и разрозненной.

По словам Октавиана Цыку, речь идет не только о прошлом, но и о том, как общество сегодня (не) работает с этой травмой – и почему отсутствие политики памяти становится продолжением самой трагедии.

— Самое важное – этих людей убивали три раза. Я скажу это прямо: три раза.

• Первый раз – в 1946-1947 годах, в Бессарабии, когда их убивали голодом.
• Второй раз – их убивали молчанием и даже репрессиями. Потому что говорить о голоде было нельзя. Об этом шептали наши бабушки. Мы видели, как они собирали крошки со стола и ели их, но не понимали почему. Для меня это уже 1970-1980-е годы – и даже тогда об этом не говорили открыто.
• И в третий раз мы убиваем их сейчас – потому что у нас нет исторической памяти, связанной с голодом, нет государственной политики, которая бы эту память формировала.

Я приведу пример того, как государство выстраивает политику памяти. Есть книга «Голодомор. Коммунистический геноцид против Украины», опубликованная в контексте Оранжевой революции (массовые протесты в Украине в 2004 году после президентских выборов — прим. nokta) – начала ментального и политического отделения Украины от России. Вокруг голодомора была выстроена целая государственная политика.

Я просто приведу цифры, которые поражают: 

• июнь 1933 года – каждый день в Украине умирало 34 тыс. человек. Каждый час – 1440. Каждую минуту – 24 человека умирали от голода.

Это всё систематизировано, разложено по полочкам. Я сам видел выставки – даже во Франции, в Бордо, в музее искусств была выставка о Голодоморе.

То есть государство не только чтит память, но и даёт чёткое понимание, что означал сталинский режим, что означал советский режим, что означало советское прошлое – на примере Голодомора.

У нас же тема депортаций развита: почти в каждом селе есть памятник депортированным. А про голод молчат. 

Я думаю, что здесь сила в эмоциональной трагичности самого феномена. Если исходить из украинской позиции, то это безвозвратный поворот от России, от советского прошлого – этому просто невозможно найти объяснение.

Депортации Советский Союз как-то пытался оправдать: война, необходимость «очистить» территории, разные формулировки – не говорили «депортация», использовали другие термины. А вот голод – это страшно. Это уже бесчеловечность, которую невозможно объяснить.

И именно из-за этой эмоциональной силы, если начать об этом говорить, это полностью меняет восприятие прошлого. Но кому-то это, в конечном итоге, выгодно – тем, кто до сих пор придерживается этой политики.

Мы только недавно, два [на момент эфира; сегодня – три] года назад, в Республике Молдова приняли закон о дне памяти жертв голода – его отмечают в третью субботу апреля. Говорят, что пик пришёлся на апрель 1947 года.

Но даже здесь всё нестабильно: первый год отмечали, потом не отмечали. То есть память существует — как миф или как реальность, — но она не оформлена в чёткую государственную политику.

Нужно, как в Украине: поставить символ, как свеча в Киеве. Я был там, видел — есть поименные списки людей, которые погибли от голода.

У нас такие списки есть лишь в отдельных местах — например, в Авдарме (Гагаузия) и Минжире (Хынчешты). Они висят в мемориалах, их можно увидеть.

Но в целом у нас очень большие трудности с осмыслением голода. И эта проблема до сих пор остается, – отмечает историк.

Забытое сопротивление и наследие советизации

Голод и репрессии в послевоенной Молдове происходили не в вакууме – они сопровождались сопротивлением, о котором сегодня почти не говорят. При этом сама советская политика в регионе была частью более широкого процесса трансформации общества, включавшего не только экономическое давление, но и изменение идентичности. 

По словам Октавиана Цыку, без осмысления этих процессов — от антисоветского сопротивления до последствий советизации — невозможно понять, как сформировалось современное наследие, которое до сих пор влияет на общество.

— Есть ещё один феномен, о котором мы можем говорить. Насколько я знаю, было и сопротивление гагаузского народа советизации – не только румын и молдаван.

Но у нас нет памяти, связанной с антисоветским противостоянием, хотя существовали крупные группировки – «Черная армия», «Лучники Штефана», «Лесная братва». Их было много.

Это было частью общего процесса: сопротивление происходило одновременно с голодом и коллективизацией. Это был единый процесс преобразования молдавской Бессарабии в Молдавскую ССР.

Этот феномен имеет три основные характеристики: 

1. коммунизация, 
2. советизация и 
3. русификация. 

Это три отдельные, но взаимосвязанные части, которые в итоге сформировали наследие так называемого «русского мира».

И эта советизация в дальнейшем получила продолжение: после прихода Путина к власти, с возвратом советского гимна, советский период фактически был реабилитирован. И это все «вылилось» во все то, что происходит в Украине.

Как говорила [Людмила] Алексеева, председатель Московского комитета Хельсинкской группы, без осмысления этого феномена невозможно двигаться дальше: пока народы бывшего Советского Союза не осознают всю трагичность советского периода, они не смогут дальше жить.

Если посмотреть, на то, как преобразовались Германия, Япония и другие империалистические государства, которые убивали миллионы людей, – сейчас всё по-другому. Потому что всё это было осознанно, была целенаправленная политика по искоренению этого прошлого. 

А у нас сейчас, на данный момент, такой политики нет – или она была недостаточной. То есть нет истребления этого корня, скажем так, империализма. Они осознали, признали, платят тем, кто пострадал – от коммунизма, от нацизма, от японского империализма. 

С Россией этого нет. Более того – этот возврат, не сталинизма, но советского, он очевиден. И нам ещё придётся с этим столкнуться – и в нашей стране, и в других странах. 

По крайней мере Украина уже от этого отходит. Но пока у нас не будет направленного политического подхода к исторической памяти — связанного с голодом, не только с депортациями, — потому что тут всё взаимосвязано с советским прошлым, – ничего не изменится. 

Память о голоде в Гагаузии: дата есть, но системной работы нет 

Память о голоде в Гагаузии начала постепенно выходить из частного, семейного уровня на общественный – в том числе через попытки закрепить ее на уровне официальных дат. Однако этот процесс оказался непростым и встретил сопротивление. Даже после принятия дня памяти тема остаётся слабо представленной в образовании и публичном пространстве, а живая память очевидцев постепенно уходит. 

По словам участников подкаста, время для формирования государственной политики памяти ограничено – но еще не упущено. 

— В Гагаузии тут был какой-то свой процесс, попытка, — отмечает Михаил Сиркели.— Это группа депутатов предложила и [позже] ещё раз приняли дату памяти – 19 октября.

Почему 19 октября? Потому что, по тем исследованиям, которые сделали ученые, первая информация о том, что люди умирают от голода, появилась 19 октября 1946 года.

Но дальше это как бы не идёт. В школах об этом тоже особо не говорят, и это остается в народной памяти.

Но народная память тоже иссякает. Кто это помнит? Те, кто родились в 1930-е годы, еще могут помнить этот голод. А дальше – уже всё: те, кто родились в 1940-е, уже не помнят, а те, кто родились в 1950-е помнят только то, что рассказывали бабушки и дедушки.

Народная память тоже уходит, она останется, может быть, в книгах. А в школах об этом особо не говорят. И у нас, я так понимаю, остаётся очень мало времени для того, чтобы сделать это государственной политикой, — отмечает Михаил Сиркели.

По словам Октавиана Цыку, от текущих геополитических процессов напрямую зависит не только оценка прошлого, но и будущее страны:

— Исход войны в Украине во многом предопределит будущее Республики Молдова, в том числе жителей Гагаузии. Это нужно понимать.

Потому что от этого будет зависеть всё: если Россия останется по-прежнему и будет иметь рычаги влияния на Республику Молдова, на Украину, на Гагаузию – это будет продолжаться, и мы от этого никуда не денемся.

Почему в Кишиневе и Комрате разная историческая память 

Разговор о голоде выходит за рамки прошлого и напрямую связан с тем, как в Молдове формируется отношение к истории и выбор внешнего курса. 

По словам Октавиана Цыку, различия в восприятии советского периода между Кишинёвом и Комратом отражают более глубокий раскол – между европейским и постсоветским векторами развития. Историческая память здесь становится не только вопросом прошлого, но и фактором, влияющим на будущее страны. 

— Разница между Кишинёвом и Комратом в исторической памяти в том, что в Кишинёве есть европейский вектор и прорумынский вектор, и историческая память используется не для того, чтобы навязать, а чтобы восстановить историческую правду и европейскую, румынскую идентичность.

То есть для Кишинёва, для жителей Республики Молдова осуждение коммунизма – это своего рода маркер отделения от России и воссоединения с Евросоюзом, с Румынией.

В Комрате этого нет. В Комрате существует одна-единственная «родина» – Российская империя в той или иной форме: либо царский период, либо советский, либо современная путинская Россия. А может, даже все три взаимосвязаны. И это навязанная родина.

«Советский человек» и утраченная логика: как работает наследие пропаганды

Одним из последствий советской политики стало формирование особого типа мышления, в котором даже личный опыт страданий не всегда приводит к осмыслению причин трагедии. 

Через конкретные примеры, воспоминания и статистику Октавиан Цыку показывает, как пропаганда, демографические потери и неосмысленное прошлое до сих пор влияют на самоощущение общества – и почему без этого разговора невозможно двигаться дальше.

— Я хочу прочитать один очень интересный фрагмент. Я не буду называть фамилию – его зовут Гавриил, из села Джолтай.

Он говорит – и это записанные слова: «Было трудное время. В 1948 году я сбежал от мобилизации в ФЗО (фабрично-заводское обучение – система трудовой подготовки молодежи в СССР, часто с элементами принуждения — прим. nokta), получил три года исправительно-трудового лагеря, отбыл в Электростали, там работал на стройке. Часто голодали, рылись в мусорных баках, в конечном итоге съедали всё, даже рыбьи головы.

В конце 1950 года я был освобождён, приехал домой. Выяснилось, что все родные, как кулаки (зажиточные крестьяне, объявленные советской властью «классово чуждыми» — прим. nokta), были выселены из села Джолтай в Сибирь. Они там 8-9 лет работали, спали в землянках, в поле. Но всё равно я при румынах жил хуже, чем при советах».

И тут всё заканчивается. И тут уже психоанализ. Это даже не анализ ситуации – тут вообще непонятно. Этот человек не может понять, что это было зло против него, против его семьи. Это было всё.

Но он всё равно связывает это с тем, что «при румынах было хуже». При чём тут румыны? Кто его спрашивал про румын или про советы? Тебя истребляли.

Но это откуда-то исходит. Это всегда всплывает. Когда речь идет о советском периоде, его всегда сравнивают с румынским временем. Потому что в советский период формировали нового человека. И новый советский человек в Молдавской ССР был построен на антирумынской пропаганде. Каждый второй фильм – про «румынского жандарма».

Создавали по 20-30 фильмов в год – это была индустрия. Продвигали героев гражданской войны — Котовского, Фрунзе, Лазо — которые боролись с «румынским врагом». И всё это в конечном итоге сработало.

Причём это истребление настолько поражает воображение… Я, например, смотрел демографическую статистику сёл. Вы знаете, что где-то 40-50% гагаузских сёл не восстановили демографические показатели 1940 года?

Это означает, что в 1940 году в этих сёлах было больше населения, чем сейчас или даже в советское время. Это значит, что тогда был не просто достаток, а избыток – если у тебя много детей, ты можешь их кормить.

<…> Сейчас есть Республика Молдова – это может нас объединить. Республика Молдова может объединить всех, чтобы стать частью Евросоюза и отойти от этого прошлого.

И тема голода, память о голоде – она основная. Потому что молчанием мы третий раз убиваем этих людей.

Каждый гагауз, каждый молдаванин, каждый румын в Республике Молдова, который молчит о голоде, совершает преступление против своих предков. Потому что это бесчеловечность.

Вы представляете: один мэр говорил, что Сталин не знал, что виноваты все на местах, что люди предавали друг друга. Только бы не осуждать Россию или Советский Союз как режим, чтобы создать образ, что всё было хорошо.

И даже людей не спрашивают – они сразу сравнивают румынский период с советским. И на этом всё заканчивается. У нас есть Республика Молдова, у нас есть одно общее государство. Мы можем строить что-то вместе. Но нет – мы всё равно смотрим туда.

И политический класс здесь манипулирует – выборочно, отдельными элементами идентичности. Например, возврат к турецкой идентичности, к языку, к сущности.

Но при этом мы сами, как молдаване, как румыны, ещё не определились. Прежде чем показывать пальцем на гагаузов, мы должны сами понять: кто мы, на каком языке мы говорим, чего мы хотим и куда идём.

По последней переписи 85% населения – молдаване, но 80% говорят на румынском языке. Значит, есть часть людей, которые считают себя молдаванами, но говорят на гагаузском, болгарском, русском. То есть это уже фактор сложной идентичности. У нас формально унитарное государство, но есть раскол: около 40% смотрят на Россию, чуть больше 50% – на Европу.

И этот раскол во многом связан с одним вопросом – отношением к истории и к России. Одни считают Россию родиной, другие – империей. Одни смотрят на Румынию как на родину, другие – на Молдову, третьи – на Гагаузию как на родину. И это очень интересный феномен. Потому что ещё в советское время были разговоры о гагаузской республике, и для кого-то это до сих пор единственная родина.

Масштаб трагедии: сколько людей погибло от голода

Оценка последствий голода 1946-1947 годов остается одной из самых сложных тем для историков. Разные источники называют разные цифры, а точное число жертв, по сути, уже невозможно установить – в том числе из-за того, что в советское время причины смертей часто скрывались или искажались. Тем не менее, даже приблизительные оценки показывают масштаб катастрофы – как в целом по СССР, так и в Молдове и Гагаузии.

— Для завершения темы голодомора, — обобщает Михаил Сиркели, — хотелось бы развить три направления:

• Первый – сколько людей в конечном итоге были уничтожены голодом.
• Второй – какие формы это обрело. Потому что это же трагедия: не просто люди умирали, там были различные социальные феномены, социальные явления – каннибализм и так далее. Это всё то, через что люди прошли.
• И какие долгосрочные последствия имел голод? Часть уже была сказана – мы не смогли восстановить свою демографию. 

Но помимо этого, есть ли какие-то культурные, социальные, политические феномены, которые возникли в результате голода, с чем мы до сих пор не можем справиться — демография, количество, цифры? Потому что мы до недавнего времени считали, что юг и гагаузские села это затронуло больше всего, а сейчас появились данные, что затронуло больше Бельцы, — утверждает ведущий подкаста. 

По словам историка Октавиана Цыку, оценки масштабов голода остаются предметом дискуссий: точные данные отсутствуют, а цифры разнятся в зависимости от источников и методологии подсчёта. Тем не менее даже приблизительные оценки позволяют понять глубину трагедии – как в масштабах СССР, так и на уровне отдельных регионов. 

— Что касательно цифр: это где-то примерно 15 млн человек умерло от голода в мирное время в Советском Союзе. Это минимальная цифра – три голода, о которых мы говорили. И это помимо 14 млн депортированных. То есть трагедия просто громадная.

Как обстоят дела у нас? Минимальная цифра – 40 тыс. Более умеренные оценки – основные историки, Пасат и Рару – говорят 150-200 тыс. Анна Гуцу в ПАСЕ (в Парламентской ассамблее Совета Европы) говорила о 300 тыс.

200 тыс. – это реальная цифра, скажем так, 200-210 тысяч. Хотя мы точно никогда не узнаем. Потому что это тоже часть «убивания памяти»: цифры либо не фиксировали, либо записывали под разные болезни. Мы не можем знать точно, сколько людей умерло. Была большая миграция – в города и за пределы Республики Молдова.

Что касается Гагаузии: примерно 30-40 тыс. гагаузов из тогдашнего населения умерли от голода. Это, конечно, впечатляющая цифра.

Я смотрел по сёлам: 

• в Конгазе – около 1 тыс. человек, 
• в Кирсово – 1500, 
• в Светлом, в Чок-Майдане – тоже около 1 тыс.

Это просто поражает воображение: как в советское время можно было довести голод до таких масштабов.

Как люди умирали: изъятие еды, обыски, репрессии и цинизм власти 

Помимо масштабов трагедии, важен и другой вопрос – как именно происходил этот голод на практике. Речь идет не только о нехватке пищи, но и о механизмах изъятия, контроле, наказаниях и повседневной реальности людей, оказавшихся в этих условиях. 

По словам Октавиана Цыку, голод сопровождался насилием, репрессиями и резким социальным неравенством, что делает эту трагедию еще более тяжелой для осмысления. 

— Способы того, как умирали люди, тоже известны. Многие погибали не только из-за того, что у них отбирали еду – проводились жесткие обыски. Ходили с пиками, проверяли полы, стены, всё забирали – протыкали землю и полы, искали спрятанное зерно.

Причём часто использовали людей, которые знали, где именно могут прятать запасы. Нередко это были женщины – они указывали, у кого и где искать. Даже внутри общин возникало напряжение.

Действовал так называемый закон о «трёх колосках» – указ о защите социалистической собственности. За попытку взять зерно могли посадить в тюрьму. Известен случай: женщина из Баурчи получила три года за один колос, который подняла на поле.

Парадокс в том, что при этом зерно не только изымали, но и накапливали. Оно шло на экспорт, на нужды государства, создавались запасы, которые часто просто гнили под охраной. Люди видели, как зерно портится, но не могли к нему прикоснуться.

Самое парадоксальное – цинизм партии. В Молдавской ССР ключевой фигурой был кровавый лидер и первый секретарь Николай Коваль – именно на его период пришлись и голод, и последующие депортации.

При этом сигналы о катастрофе поступали: прокуратура регулярно докладывала в Москву, о голоде сообщали Сталину, Хрущёв поднимал этот вопрос в Украине. Но проблему долго не признавали.

Лишь когда ситуация стала критической, начали оказывать помощь. При этом контраст был очевиден: весной 1947 года, в разгар голода, на заседаниях ЦК в Кишинёве партийная элита получала пайки – масло, колбасу, сигареты, коньяк.

Ещё одна особенность – голод практически не затронул города. Там действовала карточная система (система распределения продуктов по карточкам, дававшая право на ограниченное получение товаров — прим. nokta), и городское население фактически оказалось в более привилегированном положении.

К тому же города были в основном русскоязычными, с меньшей долей местного сельского населения. Власти не допускали, чтобы в Кишинёве или Бельцах возникала картина массового голода – это могло вызвать социальное напряжение.

География голода: почему регионы пострадали по-разному

Голод 1946-1947 годов затронул разные части Молдовы неравномерно. Если на юге Бессарабии смертность достигала катастрофических масштабов, то в городах и некоторых регионах ситуация складывалась иначе. Это объясняется как экономическими и логистическими факторами, так и особенностями советской системы управления. 

По словам Октавиана Цыку, различия между югом, севером и левобережьем Днестра позволяют лучше понять, как именно разворачивалась эта трагедия и почему ее последствия ощущаются до сих пор.

— В Приднестровье, кстати, меньше умирали от голода, потому что там уже был опыт 1930-х годов. Там колхозы существовали еще с 1929 года, и в 1946-1947 годах их просто восстановили – система уже была выстроена.

При этом в 1932-1933 годах там тоже был голод, и, по данным, около 30 тыс. молдаван тогда погибли. Я как-то спорил с украинскими историками: они говорили о геноциде против украинцев, а я отвечал, что в этом голоде умирали и молдаване. На что они говорили: «лес рубят – щепки летят».

Да, опубликовали списки этих 30 тысяч по Молдавской АССР – это хорошее дело. Но при этом как-то замалчивается, что были и другие жертвы.

Если вернуться к цифрам и последствиям, возникает вопрос, почему оценки различаются. Например, Игорь Кашук говорит, что цифры меняются, и сейчас появляется больше данных о высокой смертности в Бельцах. Но в целом, если смотреть шире, юг остаётся наиболее уязвимым регионом. Есть разные объяснения — например, удалённость от железных дорог.

Если говорить о гагаузах, то цифра в 30-40 тыс. погибших – это огромные потери. Если учитывать и болгар, цифры еще больше. Речь идёт о гагаузских сёлах – их около 22, включая: 

• Комрат, 
• Вулканешты, 
• Чадыр-Лунгу и 
• другие населенные пункты. 

Все эти данные есть – их нужно систематизировать и, главное, отдать должное этим людям.

Память, которая исчезает: почему важно говорить о голоде в школах

Сохранение памяти о голоде зависит не только от архивов и исследований, но и от того, как об этом рассказывают следующим поколениям. 

По словам Октавиана Цыку, без системной работы – прежде всего в школах и на уровне государства – эта тема рискует остаться на периферии общественного сознания. При этом именно живые свидетельства и локальная память могут сыграть ключевую роль в её сохранении.

— Если начнут хотя бы понемногу – хотя бы ставить памятники этим людям, хотя бы делать небольшие экспозиции в музеях сёл или школах – всё это постепенно можно восстановить.

Конечно, это трудно. Я сужу по Авдарме: вроде есть память, хороший музей – и эстетически, и по сути правильный, есть мемориал. Но всё равно голосуют так, как есть. То есть понятно, что помимо публичного пространства, где это можно увидеть, нужно работать и на других уровнях. В первую очередь – в школах. Мне кажется, это важно проговорить: историческую память нужно продвигать, и школа – это то место, где можно начать это делать.

Вы знаете, какой может быть психологический эффект, если привести человека, который это пережил? Например, Иван Палыч, который родился до войны и прожил до 2010 года, пережил голод – и он может в своем селе, в Джолтай или где-то ещё, рассказать об этом детям.

Помните, как в советское время приводили ветеранов войны? Это было красиво, это работало – они рассказывали, и это закреплялось в памяти. А этих людей никто не приглашает, не даёт им говорить. И это должно идти от управления, от государства. Потому что пока на государственном уровне всё настолько запутано, память не будет системной. Она, может быть, где-то и сохранится.

Я помню: многие говорят, что советский период – это было хорошее время. Но я тогда был ребёнком, мне было 13-14, может, 15 лет, и я помню 1980-е годы – продовольственный кризис в Советском Союзе.

Привозили будку с хлебом, и мы, пацаны с одной улицы, приходили туда. Там стояла очередь, раздавали хлеб: черный – 16 копеек, белый – 20 копеек. За рубль можно было купить пять буханок.

Но проблема в том, что купить его было невозможно. Он был дешёвый, но его не было. Мы приходили и буквально пробивались через очередь – нужно было оттеснить тех, кто жил на другой улице или внизу села, у Прута. Иначе ты просто оставался без хлеба. Потом начинали ограничивать: сначала давали по четыре буханки, потом по три, по две, по одной. Это уже 1980-е годы.

И мы понимаем, что всё это никуда не исчезает. Это прошлое нужно объяснить – чтобы понять, что с нами было и как нам строить будущее.

История как инструмент настоящего: почему важно переосмыслить прошлое

Разговор о голоде выводит на более широкий вопрос – как в Молдове воспринимают собственную историю и какую роль она играет сегодня. 

По словам Октавиана Цыку, история – это не только про прошлое, но и про настоящее и будущее: именно через неё формируются смыслы, идентичность и политический выбор общества. Без осмысления прошлого и отказа от навязанных мифов, считает он, стране будет сложно определить собственный путь развития.

— Самое главное: мы часто говорим, что история – это наше прошлое, что это наш корень. Но это стереотип, это миф. История – это настоящее. Потому что мы должны изучать прошлое, чтобы объяснять настоящее. Более того, мы должны объяснять будущее и пытаться его предвидеть.

История циклична. И если мы забываем её ключевые смыслы, то остаются исторические мифы – 1812, 1917, 1945 годы. Они поддерживаются пропагандой государства и распространяются не только в России, но и на всём пространстве «русского мира».

И тогда возникает вопрос: что мы можем этому противопоставить? Потому что если мы считаем себя частью «русского мира», мы никуда не двинемся – это будет болото, серая зона без будущего.

То есть, чтобы оторваться от этого, нужно выстраивать свои смыслы, свои мифы. И один из таких – это память о голоде, о депортациях, о советском периоде.

При этом есть разница: есть спонтанная мифология, а есть организованная.

• Спонтанная – это, например, образ Штефана Великого, который передаётся из поколения в поколение.
• А есть организованная мифология – её создаёт государство. Это, например, 1917 год в СССР как «великая революция».

Нам не нужно придумывать мифы – нам нужно восстановить историческую правду. Потому что восприятие большинства людей — более 90% — формируется через стереотипы и мифы, а не через научный подход.

Если опираться на историческую правду и выстраивать на ее основе свою — в хорошем смысле — историческую пропаганду, это может стать началом изменений.Но это должно происходить не только в школах. В первую очередь – на политическом и государственном уровне. Пока существует противостояние Кишинёв — Комрат — Тирасполь, и пока оно остается в том числе геополитическим, сделать это будет очень трудно.

Полный выпуск Nokta History:

Больше исторических разборов с Октавианом Цыку в рубрике Nokta History

Читайте также:

Крепкие хозяева стали «врагами», а люмпены — «элитой села» — историк о советском голодоморе в Бессарабии

nokta