«Был у нас один сын, а стало два — и мы обоих любим» — как отец из Молдовы принял каминг-аут своего ребенка

Саша Турифер

20 июня 2026, 10:00

По подсчетам организаторов на марш пришло более 500 человек. Фото: Rodion Gavriloi

Когда сын признался, что он гей, Владимир несколько дней выходил курить на балкон и не мог сдержать слёз, несмотря на то, что никогда не был гомофобом. Спустя время он не только принял выбор сына, но и стал участвовать в ЛГБТ-маршах, которые были одни из первых в Молдове. Это история о страхе, принятии и родительской любви.

«Скажи, ты такой?»

Максиму — 45 лет, 25 из них он живет за рубежом в браке с мужчиной. Оба они — уроженцы Молдовы. Здесь, в Молдове, живут родители Максима. Мы поговорили с его отцом, Владимиром, который рассказал о каминг-ауте сына, процессе принятия и об отношении к ЛГБТК+ в молдавских реалиях.

— Когда Максим ещё учился в лицее, он участвовал в конкурсе по обмену будущих лидеров на поездку в Америку и выиграл в числе других ребят. Тогда отбиралось какое-то количество детей, которые хорошо знали английский язык. И он уехал на год в Америку, жил в штате Индиана, там закончил ещё и американскую школу. Это было давно, у нас тогда компьютера даже не было, и когда мы ему звонили по скайпу от своих знакомых и говорили: «Сынуля, ты же в самой Америке, наверное, тебе там тяжело учиться».

А он отвечал: «Папа, мама, вы что? Да я тут самый умный в классе». Это после того, как он закончил наш молдавский лицей имени Дмитрия Кантемира — в последнем классе американской школы он больше всех знал. То есть наше молдавское образование на голову выше американского. И он там пожил год, развил свои возможности и способности к языку, потом вернулся. Здесь, в Кишиневе, он переводами занимался сначала, журналистикой.

Ну, и такой первый звоночек был, когда он, будучи журналистом, написал статью об ЛГБТ в газету. И мы его спрашивали: «Сынуля, а что это ты про ЛГБТ написал?» Мы никогда не относились как-то предвзято, просто нейтрально. Ну, есть такие люди — и ладно. Есть те, для которых это как красная тряпка для быка. Для нас это было не так.

И он ответил: «Я же занимаюсь правозащитной деятельностью, вот и их я тоже защищаю в том числе». Ну [и правда], а почему бы ему не защищать ЛГБТ-людей, раз он занимается правозащитной деятельностью? Ну и как бы и все, это промелькнуло и ушло.

Как уточняет Владимир, дело было в нулевые годы. Он рассказывает, что впоследствии жена что-то начала подозревать и пытаться выведать у сына правду.

— Женщина — она мать, она ближе к ребенку, как ни крути, она тоньше чувствует. И она заметила, почувствовала, стала допытываться до него: «Скажи, ты такой, да? Ты такой?» А он: «Нет, мама, нет, нет, нет». А потом в какой-то момент сказал: «Да, я такой».

Ну и она тут же рассказала об этом мне: «Ты знаешь, что наш сын голубой?» Ну, первое, что я сказал: «Да нет, ну ты чего там придумываешь, женщина? Мой сын — мужик, я знаю, всё в порядке у нас и не морочь мне голову». Ну а когда уже мы вместе сели втроём, и он сказал «да, я гей», я просто ушёл в себя. Выходил на балкон, садился утром и курил. И слёзы сами текли. Вот так и переживал.

«Мы одна семья, и мы будем жить вместе»

— Я его ни в чём не упрекал, ни в чём. Я просто сопоставил всё: все эти мелкие намёки, которые были в детстве, в юности, просто проанализировал всю его жизнь и понял, что он таким был всегда, его никто не испортил, его никто не сделал таким, он не подпал под чьё-то влияние. Маленьким мальчиком ему нравилось играть с девочкой. Не сломал в своей жизни ни одной игрушки. Это было странно, но мелочь, правда. Ну не ломает ребенок игрушки — наоборот, хорошо. Кто бы мог подумать, что это потому, что он гей? Никто такого подумать не мог, и мы не могли.

Вообще агрессии у него было ноль. В школе, допустим, кто-то его толкнул, ударил, ну это же обычное дело. Я сам в школе учился, дрался там через день со всем классом. Мы расставляли всех по рангу, кто кого побеждает, кто на какой ступени стоит. И когда всех расставили, «ты слабее, ты не лезешь с этим в драку, а ты не лезешь с этим в драку», и т.д. Это естественное поведение мужское. Я не знаю, как сейчас в школах, но у нас было так.

А сына иногда спрашивал: «Максим, а что это у тебя за синяк?» «Да вот, он меня ударил». «А ты? Почему сдачи не дал?» Ну у нас же так: тебя ударили, ударь в ответ. Во всяком случае, у меня точно такая позиция по жизни. А он говорит: «Но ведь если я его ударю, ему будет больно». И вот я от этих слов вообще выпал в осадок. Так я об этом никогда не думал, ведь бьют для того, чтобы было больно.

Все эти звоночки [о том, что сын гей], были, если присмотреться. Если бы у нас тогда была какая-то информация, но мы жили в Советском Союзе сначала, и не было никакой информации вообще, что такое может быть. Ну да, мы слышали, что где-то такое есть. Ну есть — и есть.

Но не с нами же это должно было случиться? А случилось с нами. Переживали, конечно, и жена, и я. Но я никогда его ни в чем не обвинял. Я просто подумал: а в чем он, собственно, передо мной виноват, чтобы его в чем-то упрекать? Он таким родился и таким живёт, и ему самому было непросто принять себя. Я его отец, я его люблю. Любил тогда и люблю сейчас. Невозможно было мне ему ещё дополнительные какие-то страдания причинять. В моём понимании это было невозможно.

Максим тогда сказал сразу же, когда признался нам: «Папа, мама, если вы меня стесняетесь, если вам некомфортно, я уйду, я буду жить отдельно, я вас не буду компрометировать», и т.д. К тому времени он уже вполне себе финансово был самостоятельным человеком, он мог жить отдельно. Но мы оба дружно сказали: «Нет, ты что, это невозможно. Мы одна семья, и мы будем жить вместе, как говорится, и в горе, и в радости». О том, что он уйдёт из семьи, не могло быть и речи.

«Боишься, что родственники узнают, что осудят»

Владимир признался, что именно заставило его переживать после признания сына — до того, как он прошел через процесс принятия.

— Людское сообщество — это некая стая. Мы все очень общественные, мы все хотим быть похожими на других, и чтобы в нашей семье было так же, как в соседней. Мы все смотрим друг на друга, как, кто и что делает, и повторяем за ними. Что-то берём от родителей, что-то берем из общества. И все семьи похожи друг на друга. И вот то, что вдруг у нас не такой ребёнок, как у всех, — это сначала очень страшно. Не знаешь, что делать. А что дальше? А как будет? А как его примет общество? А как он будет жить дальше с этим?

Единственное, что я его тогда спросил, когда он уже открылся перед нами: «Максим, а ты вот со своей душой в согласии живёшь? Ты сам себя принимаешь, понимаешь?» Он говорит: «Да, я разобрался со своей душой. У меня всё хорошо, я живу в согласии». Ну вот это меня немножко успокаивало. А так боишься, конечно, всего. Боишься, что родственники узнают, что осудят.

Когда мы с женой узнали про сына, нам дали книжку такую «Мой сын — гей. Что делать?». И там очень подробно, очень обстоятельно было рассказано, что это, откуда это берётся, как оно проистекает, и т.д. И я сопоставил это с нашей жизнью и с жизнью Максима и понял, что такие люди есть, что они рождаются, что это естественный процесс. Ничего такого в этом нет, оно просто есть. Солнце на востоке восходит и на западе заходит. Это данность. И вообще — у меня самый лучший сын в мире.

[Наше окружение] узнавало об этом постепенно — сначала те, кому мы больше доверяли, потом другие. Но была только одна знакомая, которая что-то высказала: «Вы же неправильно воспитали сына, поэтому он такой стал». И мы с ней перестали общаться. А остальные все родственники, знакомые, друзья, друзья друзей и так далее — никто не отказался от общения с нами.

Они понимаете как? Даже некоторые могут относиться негативно к ЛГБТ в целом, но не конкретно к Максиму. Вот такое есть ещё завихрение. Все те могут быть «неправильными, плохими, но это же Максим». Его во дворе у нас в детстве профессором называли. Он очень умный, всегда много чего знал и был на голову выше своих сверстников в плане развития интеллектуального. И все наши родственники знали об этом. «Ну как? Это ж Максим! Поэтому не может быть ничего плохого, если вот так». То есть его они всё равно выделяли, даже несмотря на [его ориентацию].

«Это очень удобно — свалить на кого-то свои неудачи»

Что касается гомофобии в обществе, говорит Владимир, это очень удобно — свалить на кого-то свои неудачи и неурядицы.

«Кто виноват? Да пи***асы виноваты во всём». Они не такие, как мы, вот они и виноваты в чём-то. В моих недостатках, в моих неудачах, в моих проблемах обязательно надо найти виноватого, и тогда ты в своих глазах поднимаешься на ступеньку выше. Если ты традиционной ориентации — значит, якобы ты по определению лучше.

Помню, в Молдове был один из первых прайд-парадов, и [участники] в автобусе были, а толпа вокруг качала этот автобус, и обзывалась. Максим тогда был в этом автобусе. Мы уже потом об этом узнали. Это была агрессия, и она культивировалась, были люди, которые специально ее развивали. Толпу [легко] можно завести, направить куда-то. Я это видел, сам ощутил на себе, когда начал ходить на марши, чтобы поддержать своего сына, ну и не только своего сына, а и других таких детей. Я никогда никого не боялся, и сейчас бояться не хочу.

Первый марш мы прошли буквально 300 метров, наверное. Мы шли по бульвару, с нами шли полицейские, а по тротуарам слева и справа шли толпы людей с плакатами, орали, что-то пытались кинуть нас, прорваться в нашу колонну. Нас было не так много. Их тут же хватали, скручивали, куда-то уносили. В общем, агрессия была очень сильная.

Про политиков и однополые браки

В Молдове (и наша страна в этом не уникальна) до сих пор есть политики, которые активно и регулярно используют тему ЛГБТ в своих предвыборных кампаниях, продвигают запреты и различную агрессивную риторику. Наиболее свежий пример — примар Кишинева Ион Чебан, который известен своими гомофобными высказываними и инициативами. Он распорядился снести в начале июня Apartamentul Deschis — кишиневский арт-объект художника Штефана Русу, который почти 17 лет служил площадкой для независимой культурной сцены города. Мэрия объясняет демонтаж реконструкцией территории и ссылается на «ЛГБТ-пропаганду».

О таких политиках Владимир отзывается очень резко. Как позже выяснилось, он в принципе ни в каких не верит.

— Более беспринципных, бесхребетных людей, чем так называемые политики, нет. В политике не может задержаться человек, имеющий определённые принципы и определённое направление, он должен быть гуттаперчевым до невозможности. Если у тебя есть стержень, ты там долго не продержишься. Ты должен при любом раскладе быстренько поменять партию. Если ветер с другой стороны подул — ты быстренько перебежал. Сколько мы такого видели? Из одной партии в другую, из коммунистов в демократы, из демократов в социалисты, из социалистов в «Нашу партию», и т.д. Они бегают, как тараканы. Это люди принципов? Это люди совести? Нет. Они все меняют курс, как флюгеры самые настоящие. Я в политиков вообще не верю, нет порядочных политиков. Это во всём мире так.

Мы уважаем мнение нашего собеседника, однако автор этой статьи от себя отметит: если бы не было «порядочных политиков», у его сына и тысяч других ЛГБТ-людей не было бы возможности заключить брак, как и каких-либо намеков на равенство прав — всего того, что с таким трудом продавливали на законодательном уровне те или иные политические силы в разных странах через неприятие консерваторов.

К слову о гей-браках — официально Максим связал узы со своим избранником два десятилетия назад в Брюсселе. В Молдове же, как и тогда, так и до сих пор однополые браки запрещены. Владимир рассказывает, как к этому относится.

— Они уже давно вместе живут, и Европа признаёт их брак, и у них там всё с этим в порядке. А вот то, что Молдова не признаёт — это очень плохо. Я много раз сталкиваюсь с этим. Мы же идём в Европу, мы же кандидаты, мы же уже чуть ли не вступать будем, но нас не примут без демократических законов. Может быть, только поэтому что-то с мертвой точки сдвинется. Потому что там много таких семей, и они должны ощущать свободу и в этой стране, и в Молдове, если уж мы присоединимся к Европейскому Союзу. А если это будет не так, то, значит, будут нас поправлять немножко — может, где пинками, где толчками пихать наших политиков к этому.

[Брак] — это даже не вопрос любви, совести и так далее. Это вопрос даже чисто утилитарный. Если в Молдове они будут жить оба сейчас, то, допустим, один заболел, другого в больницу не пустят, потому что кто ты ему? Ты ему никто по нашим молдавским законам. А по европейским законам они супруги, они могут приходить друг к другу [в больницу], имущественные вопросы решать. То, что по определению положено мужу и жене, как, например, совместно нажитое имущество в браке.

«Они уже больше 25 лет живут вместе»

— Началось все с того, что мы приняли своего сына, а потом уже, года через два, примерно, мы дозрели до встречи с его избранником. Максим так красиво нас пригласил, снял в Моловате гостиницу, и мы поехали туда все вместе, вчетвером, и провели прекрасные выходные. Вместе купались, катались на лодке, обедали в ресторане, гуляли по окрестностям. Всё было очень здорово, и это было очень правильно со стороны сына. И мы поняли тогда, после той поездки, вместе когда пообщались, что ничего плохого он не может дать нашему сыну.

Как поясняет Владимир, встреча с избранником Максима окончательно развеяла мысли о том, что на его ориентацию кто-то повлиял, «сбил с правильного пути».

— Мы поняли, что они достойны друг друга, вместе им будет лучше. Вот был у нас один сын, а стало два — и мы обоих любим, мы за обоих переживаем. Наши дети очень востребованы. Они и в Брюсселе жили, и в Лондоне, и в США. Сейчас они живут в Швеции. И мы благодаря им тоже везде побывали, проводили отпускные вместе, вчетвером. Вот такая у нас семья, кому не нравится — отойдите в сторону, мы вас сюда не зовём, мы вас ни к чему не призываем, мы живём, и нас всё устраивает. Они уже больше 25 лет живут вместе — не все гетеросексуальные пары столько выдерживают друг с другом. У кого по три брака, а кто и вообще без брака.

У Максима с супругом нет детей, но к воспитанию таковых в нетрадиционной семье Владимир относится положительно.

— Я видел такие пары. Мы же ездили много и часто общались и с ЛГБТ-людьми, и с их детьми. И абсолютно все, кстати, гомосексуальные дети рождаются в гетеросексуальных семьях. Так что не значит, что если ЛГБТ-семья, то у неё будут ЛГБТ-дети. Да ни в коем случае. Это же не от этого зависит. Это зависит, я не знаю, от чего — от Господа Бога, если уж помянуть всуе. Я в бога не верю, но часто у нас говорят: «Вот Господь это не приемлет или то не приемлет». А у меня всегда такой вопрос возникал: а вы, собственно, кто такие, что берёте на себя смелость трактовать Господа Бога? Что он думал, как он решил. Если у Господа Бога есть какие-то вопросы к нашим детям, пусть он задаёт их лично, вас он об этом не просил: «избейте, а лучше вообще убейте». С какой стати вы берёте это на себя?

«Предназначение родителей — любить и оберегать своих детей»

Напоследок Владимир обратился к родителям к Молдове — и в особенности к отцам, которым, как правило, бывает тяжелее принять гомосексуальность своего ребенка. Вот узнали они об ориентации — как теперь быть?

— Я бы посоветовал все-таки обратиться к знаниям. Взять книгу, почитать, она в свободном доступе. Зайти в интернет, посмотреть, почитать. Осознать, понять, что ваш ребёнок ни в чём перед вами не виноват. Да, будет тяжело, я не обещаю лёгкой жизни никому. Но семья — есть семья, и это ваш ребёнок, и в нас природой самой заложено: мы должны охранять, оберегать наших детей, особенно мы, отцы. Как оставить их, как выбросить в этот мир?

«Ты мне не сын, ты не такой, как я хотел, ты не такой, как я ожидал, поэтому вали отсюда и живи, как хочешь». Нет. Это невозможно, это неправильно. Даже крокодилица с такими огромными зубами и с такой огромной пастью берёт в эту пасть своих крокодилят и несёт осторожненько, не сомкнув её. Злобный хищник, который рвёт всех, несёт детей осторожно и бережно. А мы же не крокодилы, мы же люди. Предназначение родителей — любить и оберегать своих детей. И по-другому я не мыслю.

И со временем вы поймёте, что жизнь не закончилась, она продолжается. И наши дети, наши два сына, сделали нашу жизнь такой насыщенной, такой прекрасной, такой интересной. Мы благодаря им познакомились с очень многими замечательными людьми. Мы объездили всю Европу, даже до Америки добрались. В Калифорнии друзья у нас есть, две лесбиянки, замечательные женщины. В Норвегии у нас друзья есть. У нас друзья — по всему миру. Мы просто окунулись в другую жизнь. Да, это не та жизнь, она совсем другая, но она интересная, искрящаяся.

Тогда я спросил, живет ли сын в согласии с собой. А сейчас могу сказать — мы все живём в согласии со своей душой.