«Как поговорить с ребёнком, чтобы не причинить ему боль»: Наталья Озтюрк — о 22 годах работы с родителями ЛГБТКИ+ детей

nokta

9 октября 2026, 12:00

Наталья Озтюрк о родителях ЛГБТКИ+ детей и принятии в семье — Наталья Озтюрк рассказала о поддержке родителей ЛГБТКИ+ детей и принятии в семье. Фото из личного архива

Более 20 лет Наталья Озтюрк помогает родителям понять и принять своих ЛГБТКИ+ детей. Если раньше родители спрашивали, как изменить ребёнка, то сегодня всё чаще хотят знать, как поговорить с ним и не причинить боль. В интервью — о реакции на каминг-аут, страхе общественного осуждения, работе группы поддержки Bee Parents и переменах в молдавских семьях.

Более двух десятилетий назад, когда молодой гей или молодая лесбиянка в Республике Молдова совершали каминг-аут в семье, реакцией родителей могли стать отвержение, попытки их «изменить», молчание или страх, что об этом узнают родственники и соседи. Часто именно мамы первыми узнавали от детей об их сексуальной ориентации. И именно они оставались с этой информацией один на один, скрывая её даже от отцов своих детей.

Из таких ситуаций и выросла группа поддержки родителей ЛГБТКИ+ детей Bee Parents, которую координирует Наталья Озтюрк. Группа существует около 22 лет, хотя название Bee Parents появилось значительно позже. За это время изменились и сами родители, и возраст, в котором дети рассказывают о себе. Если раньше многие ждали финансовой независимости, прежде чем совершить каминг-аут, то сегодня Наталья встречает родителей детей 11–13 лет. Более того, некоторые родители обращаются к специалистам ещё до того, как ребёнок сам им что-либо расскажет, и спрашивают, как начать разговор, не причиняя ему боли.

Мы поговорили с Натальей Озтюрк о том, как появилась группа поддержки родителей ЛГБТКИ+ детей, что происходит в семье после каминг-аута ребёнка и как изменились родители в Республике Молдова за последние два десятилетия.

Как в Кишиневе появилась группа поддержки родителей ЛГБТКИ+ детей?

— Всё началось очень естественно. По мере того как люди из сообщества становились более открытыми и начинали рассказывать родителям о своей сексуальной ориентации, мне звонили: «Мама узнала. Приезжай».

Я приезжала и разговаривала с мамой. Пыталась объяснить, что такое сексуальная ориентация, что происходит с её ребёнком и, главное, что перед ней всё тот же ребёнок, которого она знала до этого.

Сначала была одна мама, потом появились две, три. Вместе с психологиней, которая тогда работала в GENDERDOC-M, мы подумали, что было бы полезнее собрать их вместе. Так появилась группа поддержки, которая сегодня называется Bee Parents. Мы объясняли, что такое сексуальная ориентация, гендерная идентичность, каминг-аут и через какие этапы может пройти родитель, узнав об этом.

Помню, на первых встречах дети ждали родителей внизу. Они очень переживали из-за того, что происходит наверху, в группе.

Почему каминг-аут ребёнка может быть настолько трудным для родителя?

— Потому что родители очень рано выстраивают сценарий жизни своего ребёнка. Как он будет расти, с кем вступит в брак, какая у него будет семья, возможно, даже как будут выглядеть внуки. И когда ребёнок говорит, что он гей, лесбиянка, бисексуальный или трансгендерный человек, этот сценарий может рухнуть за секунду.

Кроме того, у родителя уже может быть очень негативное представление о гомосексуальности или трансгендерных людях. И тогда все эти стереотипы внезапно заслоняют собой его собственного ребёнка.

Один из приёмов, которые я использую, — спросить родителя: «Чем вы гордитесь в своём ребёнке?» И мне начинают рассказывать: он добрый, ответственный, хорошо учился, помогает мне, у него есть профессия. Постепенно родитель снова видит ребёнка целиком, а не только его сексуальную ориентацию.

— Как ты научилась вести такие разговоры в то время, когда в Республике Молдова о гомосексуальности говорили очень мало?

— Я прошла через каминг-аут своего лучшего друга и двоюродного брата. Это было в 90-е годы. Мой друг переживал очень тяжёлый период, в том числе депрессию, и боялся того, что будет с его жизнью и карьерой.

Я ходила с ним к психиатру и сексологу. Для меня было важно, что врачи сказали нам: гомосексуальность сама по себе не является проблемой. Психиатр лечил депрессию, а не сексуальную ориентацию. Это помогло и мне многое понять.

Позже, когда мне стали звонить другие молодые люди после каминг-аута, у меня уже был этот опыт.

Почему вначале в группу приходили преимущественно мамы?

— Потому что чаще всего дети рассказывали именно мамам. А мамы скрывали эту информацию от отцов. Иногда они боялись, что отец ударит ребёнка или выгонит его из дома.

Мама оказывалась между двух огней. Ей нужно было защищать ребёнка и одновременно скрывать что-то очень важное от мужа, родственников, коллег. Она начинала лгать, придумывать объяснения, избегать определённых разговоров. И оставалась наедине со всеми своими переживаниями.

Группа поддержки была одним из немногих мест, где она могла открыто рассказать о том, что происходит в её семье.

Изменилось ли за это время отношение отцов к ЛГБТКИ+ детям?

— Да. Сейчас отцы гораздо более открыты и вовлечены. Им интересно, что происходит с их ребёнком, и они ищут ответы.

Но я заметила, что отцам и мамам могут быть нужны разные подходы. Мамам часто нужно много говорить, возвращаться к одним и тем же переживаниям, слушать истории других мам. Отцы чаще задают конкретные вопросы и ищут очень чёткие ответы.

Важно, что сегодня мы видим в этом процессе и их. Двадцать лет назад это происходило гораздо реже.

В молдавском парламенте и американском сенате говорить о правах сообщества ЛГБТКИ+

Всегда ли родители узнают, что их ребёнок — ЛГБТКИ+, непосредственно от него?

— Нет. Есть каминг-аут, а есть аутинг. Аутинг — это когда кто-то другой раскрывает сексуальную ориентацию или гендерную идентичность человека без его согласия. Родитель может узнать об этом в школе, от соседей, родственников. Или найти сообщения в телефоне либо компьютере. В таких ситуациях ещё труднее, потому что и сам ребёнок не готов к разговору.

— Ты говоришь, что в последние годы появилась новая категория родителей. Что изменилось?

— Я наблюдаю это особенно в последние пять-шесть лет. Родители что-то замечают, у них появляются предположения, и они сами приходят к психологу, в GENDERDOC-M или ко мне. Их вопрос: «Как поговорить с ребёнком, чтобы не причинить ему боль?» Иногда ребёнок ещё ничего им не рассказал. Родитель ищет информацию в интернете, пытается понять, что происходит, и хочет знать, как начать этот разговор. Для меня это одно из самых важных изменений, которые я видела.

— Как ты объясняешь эту перемену в отношении родителей?

— Думаю, в целом изменились отношения родителей с детьми. Сегодняшние родители внимательнее к эмоциям детей, чем предыдущие поколения.

Думаю также, что работа, которую все эти годы вели GENDERDOC-M и сообщество, дала свои результаты. Конечно, у нас по-прежнему есть язык вражды и много гомофобии. Но двадцать лет назад вопрос мог звучать так: «Как его изменить?» Сегодня я гораздо чаще слышу: «Как мне с ним себя вести?» или «Как с ним разговаривать?» Всё больше родителей понимают, что сексуальная ориентация — не то, что нужно «менять».

— Изменился ли возраст, в котором дети рассказывают родителям о своей сексуальной ориентации?

— Очень сильно. Вначале в нашей группе не было родителей подростков. Многие молодые люди ждали, пока им исполнится больше двадцати лет, пока у них появится работа и финансовая независимость, и только после этого рассказывали родителям. Страх был очень сильным: если меня выгонят из дома, что я буду делать?

Сейчас у нас есть родители детей 11, 12, 13 лет. С наступлением полового созревания и первой влюблённостью дети начинают понимать, к кому испытывают влечение, и некоторые решают поговорить об этом дома.

Может ли ребёнок в 11–12 лет уже знать, что он гей или лесбиянка?

— Ребёнок в этом возрасте может знать, в кого влюбляется и к кому испытывает влечение. Мы, взрослые, иногда забываем, что и сами впервые влюблялись очень рано. Разница в том, что сегодня у детей больше возможностей говорить о своих чувствах. Они могут поговорить с родителями, обратиться к психологу, найти информацию. Надеюсь, это поможет им вырасти более эмоционально здоровыми взрослыми.

— Что конкретно происходит на встречах группы поддержки Bee Parents?

В первые годы было очень много слёз. Родители приходили, рассказывали свои истории, пытались разобраться и изменить своё отношение. Потом они выходили из группы и возвращались в общество, где снова слышали оскорбления и комментарии о собственных детях. Это было очень тяжело. Со временем мы пробовали разные методы, а сейчас много работаем в формате групповой психотерапии. Это конфиденциальное и безопасное пространство. Очень часто мы выходим далеко за пределы темы сексуальной ориентации ребёнка. Родители начинают говорить о собственных травмах, об отношениях со своими родителями, о том, как их оставляли, о вещах, которые они носят в себе десятилетиями.

Я видела женщин старше семидесяти лет, которые начинали работать с очень давними душевными ранами. И когда родитель начинает лучше понимать себя, меняются его отношения с ребёнком, а иногда и со всей семьёй.

**Bee Parents** — «Пчелиные родители» — помогают родителям ЛГБТКИ+ детей в том числе избавиться от страха. Фото из личного архива героини

— Ты сталкивалась и с очень жёсткими реакциями родителей. Помнишь ли случай, который особенно тебя затронул?

— Помню одну маму, сыну которой было уже около сорока лет. Она работала в Италии и очень много в него вложила: в его образование, жильё, будущее. Он был успешен в профессии, работал в международных проектах, говорил на нескольких языках. Когда он рассказал ей, что он гей, она спросила: «Почему ты не покончил с собой?» Услышать такое от собственной матери ужасно, даже если тебе уже сорок лет.

Позже эта женщина пришла в группу. Познакомилась с другими геями, поговорила с мамой, которая приняла своего сына, и начала очень долгий путь. Насколько я знаю, их отношения стабилизировались, но тему сексуальной ориентации они по-прежнему избегают. Принятие не всегда происходит быстро и не всегда достигает того уровня, которого нам хотелось бы.

Почему некоторые родители говорят своим детям настолько жестокие вещи?

— Иногда это говорит шок. Иногда — страх перед обществом: что скажут родственники, соседи, односельчане, коллеги? Для некоторых родителей репутация семьи и мнение окружающих имеют огромный вес. Но у родителей есть и собственные душевные раны. Это не значит, что мы должны оправдывать слова, которые могут глубоко ранить ребёнка. Это значит, что, если мы хотим работать с этим родителем, нам нужно понять, откуда берётся такая реакция и что за ней стоит.

— Что бы ты сказала родителям, которые утверждают, что никогда не приняли бы своего ребёнка, если бы узнали, что он гей, лесбиянка или трансгендерный человек?

— Прежде всего я бы сказала, что они не виноваты в сексуальной ориентации или гендерной идентичности своего ребёнка. И ребёнок тоже абсолютно ни в чём не виноват.

Подумайте о том, что это ваш ребёнок и что он, вероятно, уже переживает множество внутренних трудностей. Если он сам решил вам рассказать, это значит, что он очень вам доверяет. Что он достаточно открыт с вами, чтобы поделиться чем-то настолько важным.

И ещё я хочу сказать родителям: не ставьте чужое мнение выше собственного ребёнка. Что скажут в селе? Если вы дороги людям, вы останетесь им дороги в любом случае. А если нет, они найдут и другие поводы вас осудить.

Ваш ребёнок — самый близкий вам человек. Не ставьте мнение общества выше него.

— Почему, по-твоему, для многих родителей важнее быть «как все», чем иметь хорошие отношения с собственным ребёнком?

— Потому что они боятся остаться одни, оказаться в изоляции. Для некоторых родителей возможное отвержение со стороны общества имеет огромное значение. Они выросли с этой потребностью быть принятыми другими. Но потеря отношений с собственным ребёнком тоже означает изоляцию. И она может быть гораздо болезненнее.

Есть родители с собственными травмами, которые всю жизнь старались заслужить принятие, соответствовать чужим ожиданиям. Поэтому иногда им так трудно изменить свой взгляд на вещи.

— После более чем двадцати лет работы с родителями ты веришь, что мы можем изменить эти установки?

— Да. Мы меняем ситуацию, и она меняется. Я вижу родителей, которые изменили своё отношение, и радуюсь, что хотя бы немного этому поспособствовала. Вижу более счастливых детей, более уверенных в себе. Вижу детей, которых родители больше не бьют, слава богу.

Я принадлежу к поколению, для которого побои были обычным делом. Мы знали, что значит быть избитыми родителями. Сегодня, когда я разговариваю об этом с молодыми людьми, некоторые даже не могут себе такого представить. Для них сама мысль, что родитель может ударить своего ребёнка, абсурдна. И это показывает, что ситуация меняется. Возможно, не так быстро, как нам хотелось бы, но я вижу перемены в семьях, с которыми работаю. Вижу родителей, которые лучше понимают своих детей, и детей, которые растут с большей уверенностью в себе.